[157]
ГЛАВА VI

ВАВИЛОН ПЕРЕД ВЕЛИКИМ СУДОМ. ЕГО ЦЕРКОВНОЕ ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО

Истинная Церковь, известная Господу, не имеет участия в суде Вавилона – Религиозная ситуация в христианстве не отличается особо от политической – Большое замешательство – Ответственность за ведение защиты переходит к духовенству – Дух великой Реформации мертв – Священники и народ в одинаковом положении – Выдвинутые обвинения – Защита – Предложенный союз – Поиски цели – Выбранные средства – Общий дух компромисса – Суд, выдвигаемый против религиозных институций христианства

“[Он] сказал ему: Твоими устами буду судить тебя, лукавый раб!” (Лук. 19: 22).
ХОТЯ здесь мы рассматриваем нынешний суд большой номинальной христианской церкви, не стоит забывать, что существует также истинная Церковь Христа, избранная, драгоценная, посвященная Богу и Его Истине посреди лукавого и порочного рода. Она не известна миру как сплоченное тело, но каждый из нее отдельно известен Господу, Который судит не по тому, что видит глаз и слышит ухо, но различает и судит мысли и намерения сердца. И как бы широко все из нее не были разбросаны – то ли находясь в одиночестве как “пшеница” среди “плевел”, то ли в обществе с другими, – Божьи глаза всегда обращены на них. Обитая под кровом Всевышнего, они, освященные, целиком отделенные для Бога, будут покоиться [158] под сенью Всемогущего, пока большие религиозные системы, в неверности присваивающие себе Его имя, подвержены судам Господа (Пс. 90: 1, 14-16). Они не имеют ничего общего с судом Великого Вавилона, а прежде были просвещены и призваны из него (Отк. 18: 4). Этот класс описан и блаженным образом получил утешение в Псалмах 90 и 45. Посреди достаточно формального и притворного проявления набожности бдительный глаз Господа видит верных. Он ведет их на зеленые пастбища и к тихим водам, заставляя их сердца радоваться Его истине и любви: “Познал Господь Своих” (1 Тим. 2: 19). В Его глазах они составляют истинную Церковь, Сион, избранный Господом (Пс. 131: 13-16), о котором написано: “Слышит Сион и радуется, и веселятся дочери Иудины ради судов Твоих, Господи” (Пс. 96: 8). Господь благополучно будет вести их, как пастух ведет свои овцы. Помня, что существует такой класс – истинная Церковь, каждый член которой известен и дорог Господу (знаем ли мы о нем или нет), – его не следует учитывать здесь, где речь идет о так называемой церкви (в понятии мира), к которой пророки применяли многие известные названия, определяющие большую номинальную церковь как потерявшую милость и обращающие внимание на ее суд Богом в этом жатвенном времени Евангельского века.
В то самое время, как гражданские власти христианства озабочены и везде заметно отчаяние народов, религиозная ситуация, очевидно, также не дает никакой надежды на мир и безопасность, поскольку современное церковничество (как и народы) попало в собственноручно сплетенную сеть. Если народы, посеяв по ветру семена несправедливости, вскоре должны пожать богатый урожай в вихре скорби, то большая номинальная церковь (церковное христианство), вместе проводившая сев, также будет вместе жать.
[159] Большая номинальная церковь долгое время учила человеческим заповедям вместо доктрин. Пренебрегая в большой степени Божьим Словом – единым мерилом веры и набожной жизни, – она откровенно провозглашала многочисленные противоречивые и оскорбляющие Бога учения и была неверной по отношению к той части истины, которую содержала. Она не смогла развить и проявить дух Христа и обильно впитала в себя дух мира. Открыв засовы овчарни, она впустила туда козлов и даже поощряла войти волков и совершать свое злобное дело. Ей доставляло удовольствие позволять дьяволу сеять плевелы в пшенице, и сегодня она гордится плодами его сева – полем пышных плевел. Сравнительно немногие оставшиеся колосья “пшеницы” мало кого заботят, и почти отсутствуют усилия предотвратить их зарастание “плевелами”. “Пшеница” потеряла свою ценность на рынках христианства, и покорное, верное Божье дитя, наподобие своего Господа, оказывается презираемым и отверженным людьми, уязвленным в доме своих мнимых друзей. Ее сила уступила место различным формам набожности, а показные церемонии в большинстве случаев вытесняют искреннее почитание.
Противоречивые учения уже давно разделили номинальную церковь на многочисленные противоборствующие секты, где каждая выдвигает притязания на то, чтобы считаться единственной церковью, учрежденной Господом и апостолами. Вместе они преуспели, предлагая миру столь искаженное представление о характере и плане нашего Небесного Отца, настолько, что многие умы с презрением отворачиваются от своего Создателя, пренебрегают Им и даже пытаются отрицать Его существование.
Церковь Рима, считая себя непогрешимой, утверждает, что божественная цель заключается в том, чтобы вечно истязать в огне с серой всех “еретиков”, отвергающих ее учения. Для других она предусматривает ограниченные мучения, именуемые Чистилищем, освобождение от которого можно обеспечить себе самобичеванием, постом, молитвами, священными свечами, благовонием и хорошо оплачиваемыми “жертвами” [160] литургии. Тем самым она отодвигает в сторону действенность примиряющей жертвы Христа и отдает вечную судьбу человека в руки плутоватых священников, которые берут на себя власть отворять или затворять небеса тем, кому им заблагорассудится. Ее животворную силу она подменяет формами набожности, и создает иконы и статуи для поклонения своим монахам, вместо прославления в сердце невидимого Бога и Его дорогого Сына, нашего Господа и Спасителя. Она возвышает посвященный людьми класс священнослужителей к господству в церкви вопреки учению нашего Господа: “А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах” (Мат. 23: 8, 9). Фактически, папство являет собой наиболее полный подлог истинного Христианства и высокомерно предъявляет претензии, что оно – единственная истинная церковь.*
--------------------
*Том ІІ, глава 9 и том ІІІ, глава 3.
--------------------
Движение “Реформации” отвергло некоторые ложные учения папства и вывело многих из этой чудовищной системы. Реформаторы обратили внимание на Божье Слово и подтвердили право на личное мнение при его изучении, а также неизбежно признали право каждого, кто является Божьим дитятей, проповедовать истину без полномочий пап и епископов, ложно претендующих на преемственность полномочий настоящих двенадцати апостолов. Однако вскоре это доброе дело протеста против гнусной, антихристианской, поддельной церкви Рима было одолено духом мира. Протестанты, как их называли, создали новые организации, которые, вместе с обнаруженными ими истинами, увековечили многие старые заблуждения, прибавив к ним некоторые новые. Тем не менее, каждая из них по-прежнему содержала немного истины. Следствием этого стала смесь противоречивых вероучений, находящихся в конфликте с логикой, Божьим Словом и друг с [161] другом. И как только угас исследовательский порыв периода Реформации, они быстро закостенели и остаются таковыми до нынешнего дня.
Чтобы создать и увековечить эти ложные догматические системы “Системной Теологии”, как их принято называть, добровольно была отдана уйма времени и таланта. Их ученые мужи написали массивные тома, чтобы другие люди изучали их вместо Божьего Слова. Для этой цели основывались и щедро содержались теологические семинарии, из которых вышли молодые люди, обученные их заблуждениям, чтобы наставлять и укреплять ими других. Люди, приученные считать их назначенными Богом служителями, преемниками апостолов, приняли их авторитетное мнение без исследования Писаний – не так, как это делали благомысленные Вериане во дни ап. Павла (Деян. 17: 11), чтобы убедиться, действительно ли верно то, чему их учили.
Но вот пришла пора жатвы всего посеянного, наступил час расплаты. Видим, сколь велико замешательство и недоумение во всей номинальной церкви всякого вероисповедания, и в первую очередь духовенства, к которому переходит ответственность защищаться в этом дне суда в присутствии многих обвинителей и свидетелей, и, если возможно, изобрести некоторое средство, чтобы спасти от полного уничтожения то, что они считают истинной церковью. Однако, исходя из нынешнего замешательства и стремления всех сект вести, из практических соображений, диалог друг с другом, каждая из них почти перестала считать собственную секту единственной истинной церковью, и сегодня они говорят друг о друге как о различных “ветвях” одной церкви, несмотря на их противоречивые вероучения, которые, понятно, все не могут быть правдивыми.
К сожалению, в это критическое время очевиден малоутешительный факт, что благотворный дух “Великой Реформации” мертв. Протестантизм больше не является протестом ни против духа [162] антихриста, ни против мира, плоти или дьявола. Его учения, находящиеся в конфликте с Божьим Словом, разумом, друг с другом и даже в с собой, стремятся спрятаться от проницательности общественности. Его массивные теологические труды – всего лишь поленья для огня этого дня суда христианства. Его ведущие теологические семинарии – рассадники неверия, распространяющие вокруг инфекцию. Его великие люди – его епископы, доктора богословия, профессора теологии и наиболее известные и влиятельные духовные лица в больших городах – становятся поводырями к тайному неверию. Они стремятся подорвать и разрушить авторитет и вдохновение священных Писаний, чтобы подменить открытый в них план спасения человеческой теорией эволюции. Они ищут более тесного единства с церковью Рима, подражают ей, добиваются ее расположения, восхваляют ее методы, замалчивают ее преступления, и, поступая так, становятся соучастниками одного с ней духа. Они также пребывают в тесном и постоянно растущем согласии с духом мира, имитируя во всех отношениях пустое величие и славу мира, от которых, по их словам, они отреклись. Взгляните только на экстравагантный вид церковной архитектуры, декораций и мебели, на обременительную (вследствие этого) задолженность и на постоянное попрошайничество и выуживание нужных для этого денег.
В этом отношении особо выделялось открытие в методистской церкви на Линделл Авеню, Сент Луис, Миссури, для обозрения произведения искусства Р. Бринггерста, изображающее “Рождение Иисуса”. Скульптура выполнена в виде барельефа, расположенного над алтарем, большим органом и великолепным клиросом. Этот образ заполняет арку шириной сорок шесть футов и высотой пятьдесят футов, и каждая фигура в нем имеет натуральную величину. В самой верхней части арки расположена статуя Девы в полный рост с младенцем Иисусом на руках. От этих двух фигур в обе стороны летят серафимы с трубами, возвещая восхождение на престол. [163] По обе стороны арки поднимаются, отдавая поклон, воинства ангелов с распростертыми крыльями. На каждом пьедестале имеется фигура ангела: тот, который слева, держит украшенный гирляндами свиток с надписью “На Земле Мир”; похожая фигура справа держит завершающие слова известия о рождении: “В Человеках Благоволение”. Дополнительное впечатление создает то, что барельеф имеет скошенную форму – он наклонен под углом 45 градусов к собравшимся, тем самым делая это искусное произведение более выразительным и соразмерно углубляя тени.
Вот подтверждение не только экстравагантного духа делать напоказ, но и духа идолопоклонничества в церкви Рима! Обратите внимание также на размещение в некоторых церквях комнат для бильярда. Отдельные служители пошли настолько далеко, что рекомендуют употреблять легкие вина, а в некоторых местностях свободно позволяют себе постановку домашних спектаклей и пьес.
Как правило, большая часть членов церкви сделалась добровольными орудиями духовенства. Духовенство, в свою очередь, откровенно потакает вкусам и привязанностям светских и влиятельных членов. Люди отказались от права и долга иметь собственное мнение, перестали исследовать Писание, чтобы убедиться, в чем истина, и размышлять над Божьим законом, чтобы познать, в чем заключается праведность. Они безразличны, светски настроены и привержены наслаждениям больше, чем Богу: они ослеплены богом мира сего и готовы быть втянутыми в любые мероприятия, способствующие проявлению светских желаний и амбиций. Духовенство поощряет этот дух и потакает ему ради своей собственной временной корысти. Если этим религиозным организациям суждено потерять свое положение, то их должности и жалованье, престиж и почести возвеличивающего себя духовенства должны исчезнуть вместе с ними. Следовательно, они сегодня стремятся увековечить институции номинального христианства [164] так, как это делали книжники, фарисеи и доктора закона, стремясь увековечить иудаизм, да еще по тем же причинам (Иоан. 11: 47, 48, 53; Деян. 4: 15-18). Исходя из своих предубеждений и светских амбиций, христиане так же слепы к свету занимающейся ныне новой эпохи, как слепы были иудеи во дни первого пришествия Господа к свету занимающейся в то время евангельской эпохи.

ОБВИНЕНИЯ, ВЫДВИНУТЫЕ ПРОТИВ ЦЕРКОВНИЧЕСТВА

Обвинения, выдвинутые против номинальной христианской церкви, – это настроения пробудившегося мира и пробудившихся христиан (как в Вавилоне, так и за его территориальными пределами). Внезапно, и прежде всего на протяжении последних пяти лет, мнимая христианская церковь стала объектом большой критики, и на нее обращен пристальный взгляд всего мира. Эта критика настолько в ходу, что ее невозможно не услышать; она витает в самом воздухе; она слышна в частных разговорах, на улице, на железной дороге, в мастерских и магазинах; она звучит из ежедневной прессы и является самой животрепещущей темой всех ведущих газет – светских и религиозных. Все руководители церкви понимают, что она не сулит ничего хорошего ее институциям, и чувствуют необходимость воспринять ее с готовностью и умом (согласно их собственным понятиям), если только они хотят уберечь свои институции от угрожающей им опасности.
Номинальная христианская церковь обвиняется (1) в непоследовательности. Даже мир замечает большую разницу между Библией, которую она считает критерием учения, и ее противоречивыми, а во многих отношениях и нелепыми, вероучениями. Богохульную доктрину о вечных мучениях отвергают с презрением, и она уже не помогает страхом приводить людей в церковь. Некоторое время тому назад пресвитерианская и другие [165] кальвинистские секты находились под настоящим шквалом критики за свои долгопочитаемые учения и были ужасно потрясены. Всем известны продолжительные дискуссии на эту тему и отчаянные попытки духовенства защищаться. Совершенно очевидно, что такая вынужденная защита в высшей степени утомительна, и они были бы рады ее избежать. Но они не могут ее избежать и вынуждены защищаться как умеют. Уважаемый Т. ДеВит Телмедж высказал господствующие среди них настроения, говоря:
“Я бы не хотел, чтобы церкви навязывали эту злополучную дискуссию о вероисповедании. Но теперь, когда это произошло, я говорю: «Прочь с ней, и давайте создадим новое вероучение»”.
В другой раз тот же джентльмен сказал:
“Я заявляю, раз и навсегда, что вся эта полемика в христианстве дьявольская и сатанинская. И наиболее дьявольской является попытка расколоть церковь. Если ее не остановить, она вызовет такое же презрение к Библии, как к альманаху 1828 года, который информировал о погоде шестимесячной давности и о том, при какой четверти Луны лучше всего высаживать турнепс.
Какую позицию должны занять мы по отношению к подобным полемикам? Держаться от них подальше. Если эти религиозные волнения где-то извне, сидите дома и занимайтесь своими делами. Как, по-вашему, может человек, ростом всего в пять или шесть футов, перейти вброд океан, глубиной в тысячу футов?. Молодые люди, становящиеся сегодня служителями, попадают в самый густой туман, когда-либо окутавший побережье. Вопросы, которые доктора пытаются решить, будут решены не раньше, чем на следующий день после судного дня”.
Совершенно верно, следующий день после этого судного дня позволит решить все волнующие вопросы и утвердить на земле истину и праведность.
Утомительность задания вести защиту и ужас последствий также весьма сильно подчеркивались в резолюции ассамблеи пресвитерианского духовенства в Чикаго, [166] недолго после того, как пришел вызов в суд. Резолюция гласит:
“Решили: С сожалением воспринимаем разногласия, приводящие ныне в смятение нашу возлюбленную церковь, считая их губительными для ее репутации, влиятельности и пользы, а также чреватыми бедой (если следовать этому дальше) не только для дела нашей собственной церкви, но и для нашего общего христианства. С одной стороны, мы искренне советуем нашим братьям избегать новых испытаний ортодоксии, избегать сурового использования силы и сдерживания добросовестного и набожного поиска истины; с другой стороны, мы настоятельно рекомендуем нашим братьям прекратить предлагать церкви непроверенные теории и темы для сомнительных дискуссий, особенно, если те имеют (или при определенных обстоятельствах могут иметь) тенденцию пошатнуть веру неискушенных в Священном Писании. Ради нашей церкви, ради всех ее высоко ценимых интересов и деятельности мы убедительно требуем перемирия и прекращения церковной тяжбы”.
“The Presbyterian Banner” также опубликовал грустную ссылку об этом, содержащую некоторые знаменательные откровения о нездоровом духовном состоянии пресвитерианской церкви. В ней говорится:
“Волнение или тревога в больнице или приюте могут оказаться роковыми для некоторых пациентов. Так вот, один пожилой джентльмен одной благотворительной институции развлекался тем, что бил в барабан перед восходом солнца. В конце концов начальство потребовало от этого “возлюбленного брата” убрать инструмент на почтительное расстояние. Это иллюстрирует, почему усердные пасторы становятся серьезными, когда в церкви возникает недоразумение. Церковь напоминает госпиталь, где собраны больные грехом, которые в духовном смысле находятся в лихорадке, прокажены, поражены параличом, ранены и полумертвы. Беспокойство, наподобие нынешнего ужасного смятения, исходящего от некоторых теологических семинарий, может уничтожить некоторые души, переносящие кризис. Не угодно ли проф. Бриггсу передвигаться потише и убрать свой барабан?”
Номинальная церковь обвиняется (2) в видимом недостатке [167] той набожности и того благочестия, о которых она так много говорит, хотя, следует признать, среди тех, кто малозаметен, везде имеются по-настоящему благочестивые души. Притворство и лицемерие здесь исключительно назойливы, а богатство и высокомерие свидетельствуют со всей очевидностью о том, что бедных не очень то жалуют в этих земных храмах, воздвигнутых во имя Христа. Массы заметили это и с тех пор заглядывают в свои Библии, чтобы увидеть, таким ли был дух великого Основателя церкви. Здесь они обнаружили, что одним из свидетельств, данным Им в доказательство Своего Мессианства, было то, что “нищим – благовествуют” (Лут.). При этом Он сказал Своим последователям: “Ибо нищих всегда имеете с собою”, поэтому не следует отдавать предпочтение человеку с золотым кольцом, в красивом наряде и т. п. Они также обнаружили Золотое Правило и, если речь идет о поведении в церкви, с тех пор применяют его ко всем и к каждому. Так вот, в свете Библии, они быстро приходят к выводу, что церковь потеряла милость. Этот вывод настолько очевиден, что ее защитники оказываются в полном замешательстве.
Номинальная церковь обвиняется (3) в неспособности сделать то, что, по ее словам, составляет ее миссию, а именно, обратить мир к христианству. Кажется необъяснимым, каким образом миру удалось постичь, что пришло время, когда дело церкви должно обнаружить некоторые признаки его завершения. Тем не менее, как в конце Иудейского века все люди находились в ожидании какой-то большой перемены (Лук. 3: 15), так и теперь, в конце Евангельского века, все люди находятся в похожем ожидании. Они осознают, что мы находимся в переходном периоде, и гороскоп 20-го столетия полон ужасов и предзнаменований больших революционных перемен. Нынешнее беспокойство было убедительно выражено уваж. Генри Грейди в его блестящей речи перед университетскими обществами в Шарлотсвилле, Вирджиния.
[168] Вот его слова: “Мы находимся на рассвете.. Неподвижные звезды исчезают с небосвода, и мы ощупью двигаемся в неясном свете. Ночь принесла с собой странные очертания. Потерялись исхоженные пути, новые дороги запутывают, а бескрайние поля расстилаются дальше, чем видит глаз. Неспокойный рассвет заставляет суетиться; сомнение вкрадывается среди замешательства; блуждающие толпы останавливают даже на исхоженных тропах; меж теней отзывается часовой: “Стой, кто идет?”, и в рассветной тьме делают свое дело зловещие силы. Нет ничего постоянного или проверенного. Чудеса настоящего обезображивают незамысловатые истины прошлого. Церковь осаждают извне и предают изнутри. За двором мерцает факел мятежника и маячит виселица анархистов. Правительство стало местом препирательств фанатиков и жертвой продажных людей. Торговля нервничает в объятиях монополии, а коммерция скована ограничениями. Города переполнены, а поля опустошены. Роскошь льется из замков, а нищета вползает в жилище. Исчезает всеобщее братство, и люди собираются в классы. Свист нигилиста беспокоит лесную чащу, и шумная толпа ропщет у дороги”.
Церковь не может отрицать того, что наступил конец века, день расплаты. Несмотря на то, видит ли она это время в свете пророчества или нет, судебные факты обращены против нее, поэтому итог будет осознан еще перед завершением этого жатвенного периода.

ЦЕРКОВЬ ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ И КОСВЕННО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СВОЙ ОТЧЕТ

Церкви известно, что глаза всего мира обращены на нее, что как-то обнаружилось, что поскольку она считала своим полномочием обратить мир, наступило время, чтобы этот труд (если такова была ее миссия) был почти и даже полностью завершен, и что в действительности она мало чем отличается от мира, разве что на словах.
[169] Приняв, что такова ее нынешняя миссия, она потеряла из виду истинную цель этого Евангельского века, а именно: “проповедовать сие Евангелие Царства по всей вселенной, во свидетельство всем народам” и содействовать в призвании и приготовлении “Малого Стада”, чтобы оно составляло с Господом то Тысячелетнее Царство, которое затем будет благословить все поколения земли (Матф. 24: 14; Деян. 15: 14-17). Ей приходится сталкиваться с фактом, что по прошествии восемнадцати столетий она находится еще дальше, чем это было в конце первого столетия, от тех результатов, которые требуются на основании ее притязаний. Следовательно, сегодня на повестке дня мы видим извинения, оправдания, подсчеты и пересмотры сделанного, исправления фактов и непомерные прогнозы больших достижений в ближайшем будущем, поскольку она, подталкиваемая духом пытливости и перекрестного допрашивания этих времен, стремится оправдаться перед своими многочисленными обвинителями.
Мы видим, что ей очень трудно опровергнуть обвинение в непоследовательности ее учения по сравнению с ее признанным критерием, Библией, потому что она не может отрицать противоречивости собственных вероучений. Следовательно, она прибегает к различным методам, которые мыслящие люди не преминут распознать как доказательства ее огромного замешательства. Со стороны каждой конфессии заметно большое стремление держаться старых вероучений, ведь те являются шнурами, которыми конфессии были связаны вместе в отдельные организации. Уничтожить их внезапно означало бы распустить эти организации. Однако духовные лица, как правило, довольствуются тем, чтобы как можно меньше говорить о них, ведь они откровенно стыдятся их в проникающем свете этого дня суда.
Некоторые стыдятся их до такой степени, что, забывая о своей светской осмотрительности, предпочитают отказаться от них вообще. Другие более консервативны и считают рассудительным отказываться от них постепенно, чтобы на их место шаг за шагом вводить новые учения, исправлять их, пересматривать и т. д. Всем знакомы [170] долгие дискуссии по поводу пересмотра вероучения пресвитериан. Также известны попытки самозванных высших критиков подорвать авторитет и богодухновенность Священных Писаний, чтобы вместо этого предложить вдохновляющие идеи двадцатого века и теорию эволюции, до основания разрушающую божественный план спасения от грехопадения Адама, который подтверждает Библия, но который они отрицают. Кроме того, существует еще один большой класс духовных, предпочитающий эклектику, компромисс – теологию, которая сама по себе обязана быть очень сжатой и очень либеральной, пытаясь избежать всех возражений всех религиозных людей, христиан и язычников, и, если возможно, “привести всех людей в один лагерь”, как некто высказался об этом. Со стороны большого класса звучит много хвастовства о том, какие большие дела должны быть совершены посредством орудий, не так давно введенных в действие, из которых ключевой идеей является христианский союз, сотрудничество. Когда этого удастся достичь – и мы убеждены, что так вскоре будет, – тогда, как предполагается, быстро последует обращение мира в христианство.
Обвинение в недостатке благочестия и набожной жизни также наталкивается на хвастовство – самовосхваление “многих чудес”, нередко приводящее на мысль Господние слова упрека, записанные в Матф. 7: 22, 23. Но это хвастовство очень мало способствует интересам Вавилона, поскольку недостаток духа Божьего закона любви, к сожалению, слишком болезненно очевиден, чтобы его скрывать. Защита в целом только делает более очевидным жалкое состояние падшей церкви. Если бы это огромное церковничество действительно было истинной Церковью Бога, сколь откровенной была бы неудача божественного плана избрать народ для Его имени!
Хотя церковь приносит различные извинения, оправдания, обещания и похвальбы, ее лидеры весьма отчетливо понимают, что они больше не в состоянии удерживать ее в нынешнем [171] раздробленном, расстроенном и растерянном состоянии. Они понимают, что вскоре непременно последует распад и ниспровержение, разве что какое-то могущественное усилие объединит ее секты и тем самым даст ей не только лучшее положение перед миром, но и большую власть навязывать свой авторитет. Вот почему мы слышим столько разговоров о Христианском Союзе, и каждый шаг в направлении его создания именуется доказательством возрастания духа любви и христианской общности. Однако это движение не рождено возрастающей любовью и христианской общностью, а боязнью. Понятно, что быстро приближается предсказанная буря возмущения и гнева, и различные секты всерьез сомневаются в своей способности устоять в одиночку перед волной потрясения.
Окончательно все секты одобрят союз. Однако как его достичь, учитывая их противоречивые вероучения – вот проблема, которая озадачивает. Для этого предлагают различные методы. Одним из них является стремление вначале объединить те секты, которые наиболее похожи учением, например, различные ответвления родственных сект – пресвитериан, баптистов, методистов, католиков и т. д., – готовясь к предполагаемому еще большему союзу. Другой метод – воспитание в людях стремления к такому союзу и склонности игнорировать учение, а также содействие великодушному общению всех нравственно расположенных людей, чтобы добиться их сотрудничества в том, что они именуют христианским делом. Эти чувства находят своих наиболее искренних сторонников среди молодежи и людей среднего возраста.
Игнорирование в последние годы многих спорных учений прошлого способствовало развитию в церкви класса молодых людей, которые представляют преимущественно “объединенческие” настроения в христианстве. Не имеющие представления о сектантских баталиях прошлого, они не обременены путаницей, преобладающей среди их старших товарищей относительно предопределения, избрания, свободной милости и т. п. Но они по-прежнему [172] держатся учений своего детства (пришедших из Рима и Средневековья), губительного учения о вечных мучениях для всех, кто в нынешнем веке не слушается и не принимает Евангелия, а также теории, что миссия Евангелия – обратить мир в нынешнем веке и, тем самым, спасти людей от мучений. Они объединились под различными названиями – “Христианская Ассоциация Молодых Мужчин и Женщин” (“Young Men's and Woman's Christian Association”), “Общество Христианских Стремлений” (“Christian Endeavor Society”), “Эпвордская Лига” (“Epworth League”), “Царские дочери” (“King's Daughters”) и “Армия Спасения” (“Salvation Army”). Многие из них действительно имеют “ревность по Богу, но не по рассуждению”.
Верные своим ошибочным, небиблейским взглядам, они рассчитывают на то, что им сразу удастся достичь “общественного подъема мира”. Похвально, что их усилия направлены не к злу, а к добру. Их большая ошибка в том, что они следуют собственным планам, которые (какими бы благожелательными и разумными они не были в человеческой оценке) неминуемо должны уступать божественной мудрости и божественному плану, ведь только те увенчаются успехом. Все другие обречены на неудачу. Для верных, находящихся среди них, было бы огромным благословением, если бы они сумели понять божественный план, а именно, нынешнее избрание (“выбор”) освященного “Малого Стада” и последующий подъем мира этим Малым Стадом, когда оно будет собрано, превознесено и будет царствовать с Христом как сонаследники Его Тысячелетнего Царства. Если бы они могли это понять, то это вполне возможно или даже обязательно имело бы освящающее влияние на всех верных среди них, при том, что они находились бы в меньшинстве, так как большинство, присоединившееся к таким обществам, очевидно, делает это из разных соображений, других, чем полное посвящение и преданность Богу и Его службе “до самой смерти”.
Эта христианская молодежь, не обученная урокам истории церкви и не имеющая представления о доктринах, с готовностью принимает идею “Союза”. Она решает для себя: “Ошибкой прошлого были учения, повлекшие за собой разделения! Так давайте [173] создадим союз и проигнорируем учения!” Они не способны осознать факт, что в прошлом все христиане стремились к союзу, как люди стремятся к нему сегодня, но они хотели единства на основе истины или не хотели никакого. Правилом их поведения было: “Подвизаться за веру, однажды преданную святым”, “и не участвовать в бесплодных делах тьмы, но обличать” (Иуд. 3; Еф. 5: 11). Многие сегодня не способны понять, что для настоящего союза настоящих христиан, угодного Богу, некоторые учения имеют решающее значение; что ошибка прошлого заключалась в слишком большой предвзятости христиан, когда они считались только с собственными человеческими учениями, вместо того чтобы испытывать и исправлять все учения посредством Божьего Слова.
Поэтому предлагаемый и искомый союз (конфедерация), который пренебрегает учением Библии, но крепко держится человеческих учений о вечных мучениях, естественном бессмертии и т. п., и в котором преобладает исключительно человеческое суждение относительно целей и методов, – наиболее опасная вещь, какая может быть. Он обязательно попадет в крайнее заблуждение, потому что отвергает “учения Христа” и “мудрость свыше”, и вместо этого полагается на мудрость своих мудрецов, которая является глупостью, противопоставляясь божественному совету и методам. “Разума у разумных его не станет” (Ис. 29: 14).
Затем, существует много идей, представленных прогрессивными (?) духовными и другими людьми по поводу того, какими должны быть характер и миссия церкви в ближайшем будущем. Они предлагают привести ее намного теснее, чем сегодня, к идеям мира. Из этого следует, что ее дело – привлечь к себе невозрожденный мир и обеспечить щедрое финансовое покровительство, для чего обязательны зрелищность и развлечения. Кто из истинных христиан не был шокирован существующими тенденциями в этом направлении, наблюдая их дома или читая о них где-то?
[174] Какое еще более убедительное доказательство мы можем иметь об упадке истинной набожности, нежели то, которое вышло из-под пера методистского духовного лица и было опубликовано в методистском журнале “The Northwestern Christian Advocate”, получившее от редактора название “дружеская сатира на существующие отношения в методизме”, тем самым допуская подобное положение дел? Подтверждение или сатира, не о том речь. Факты остаются фактами, кем бы они не излагались, хотя они вдвойне убедительны, когда в своей сути являются признанием заинтересованного служителя в его собственном церковном журнале. Мы предлагаем статью полностью, делая наши пометки курсивом:

“НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ АМЕРИКАНСКОГО МЕТОДИЗМА”

“Возрождение религии в восемнадцатом веке под руководством Веслея и Вайтфилда очистило моральную атмосферу рода англосаксов и ввело в действие новые силы для подъема неевангелизированных. Светские историки, как английские так и американские, объединились, чтобы придать движению, созданному этими известными людьми, то многое из механизма современной церкви и сформулированного учения, что содействует распространению и насаждению нашей цивилизации. Учение о “свободной воле”, проповедуемое ими, а также их последователями, вместе с успехом современных экспериментов относительно светского правления, было одной из самых популярных догм, занимающих умы людей. Больше всего это учение захватило наших американских предков. После того, как было сброшено ярмо королей и с презрением была воспринята национализированная и контролируемая священниками церковь, что могло быть более привлекательным и более созвучным их политическим стремлениям, чем учение, что каждый человек свободен созидать или разрушать свою судьбу сегодня и в дальнейшем?
Учение о “новом рождении”, на котором настаивали методисты и проповедование которого Вайтфилдом в Новой Англии было похоже на повествование новой и неслыханной истории, принесло последствия, на которые мирские люди и даже неверующие смотрели с одобрением. Ведь это учение требовало не только “перемены сердца”, но и перемены в ежедневной жизни, которая позволила бы легко [175] отличить методиста от мирского человека по его поведению. Великой целью, для которой существовала эта церковь, было “распространение святости Священного Писания в этих землях”. Такова была надпись на ее знамени, и с этим ратным лозунгом она вела завоевания.
Иную причину феноменального успеха методизма в этой стране следует искать в факте, что к его простому, общедоступному служению охотно приобщали простых людей. Только те, кто не искушен в церемониях, могут оценить этот внешне малозначительный, однако на деле очень важный факт. Знать, что ты можешь войти в церковь, где можешь принять участие в служении без риска показать свое незнание порядка и церемоний, является самым существенным обстоятельством, особенно, если вы не желаете привлечь к себе внимание. Таким образом, непринужденное, незамысловатое служение в ранней американской методистской церкви вполне устраивало людей, которые только недавно покинули напыщенность религий Старого Света. Батистовые рукава, священные головные уборы, диадемы, короны и одежды были неприятны для их грубых и бесхитростных манер. Религия, учившая, что они могли взывать к Всемогущему без какого бы то ни было посредничества, подчеркивала достоинство и величие их зрелости и обращалась к их любви к независимости.
Заметный триумф этой церкви частично можно отнести также на счет факта, что она не отказалась от Господнего бича из веревок. В те первые дни время от времени происходило очищение церкви от притворщиков и недостойных, что имело наиболее полновесное влияние не только на саму церковь, но и на общество вокруг. После бурь, которыми часто сопровождались “обращения” лишенных веры, очищалась моральная атмосфера всего окружения, и даже насмешники понимали, что членство в церкви кое-что да означает.
Фактором, также содействующим успеху, о котором я пишу, был самый безупречный порядок служения, которого удалось достичь в то время. Без сомнения, в те дни были свои герои и гиганты морали. Влияние сильного, мужественного человека, одержимого идеей, что у него нет здесь “постоянного града”, не стремящегося обеспечить свою старость, не требующего никакого контракта с целью получить поддержку или жалованье, отказывающегося от тех самых вещей, [176] которыми люди больше всего жаждут обладать, и пылающего той ревностью, которая должна вскоре поглотить его, обязательно присутствовало и приносило пользу везде, где оно чувствовалось.
Не последнюю роль в достижении ею господствующего положения в этой стране сыграли песни старых методистов. В таком пении, где серьезные, волнующие слова, полные смысла, соединялись с мелодиями, которые продолжают жить и вдохновлять, была не только музыкальная привлекательность, но и теологическое воспитание, каким люди, какими бы грубыми они не были, знакомились с основополагающими принципами церкви. Пение истины, направленное в душу ребенка или взрослого, поселяет ее там с большей силой, чем это можно встретить в методах воспитания детсадов или других дошкольных заведений. Вот так, без полемики, доктрины настолько водворялись в умах детей или обращенных, что никакие последующие расхождения не могли их пошатнуть. Теперь осталось показать, что

ЭТИ ЭЛЕМЕНТЫ УСПЕХА УСТАРЕЛИ, И В МЕТОДИСТСКОЙ ЕПИСКОПАЛЬНОЙ ЦЕРКВИ ПРИНЯТ НОВЫЙ КРИТЕРИЙ УСПЕХА”.

Пусть никто не приписывает мне роли самохвала, но скорее летописца известных фактов, декламатора современной истории. Что касается основы учения, позиция церкви не претерпела никаких изменений, однако атмосфера и дух, завладевшие почти всеми ее делами, сразу указывают на присутствие современного прогресса и просвещенческих нововведений. Характер и вид этой могущественной церкви настолько изменились, что все заинтересованные религиозным благополучием Америки должны изучать эту перемену с неподдельным интересом.
Учение о новом рождении – что “должно вам родиться свыше” – остается нетронутым, однако современный прогресс отдалил церковь от прежней требовательности, препятствовавшей многим хорошим людям войти в ее овчарню, потому что они не могли согласиться с этим учением и никогда не имели того, что когда-то именовалось “экспериментальной религией”. Сегодня универсалисты и унитарии часто оказываются в полном согласии, стойко исполняя свой долг.
Пасторское служение нынешних дней, изысканное и культурное – как это происходит в ведущих церквях, – слишком хорошо поставлено, чтобы настаивать на “святости” (как [177] понимали эту благодать отцы), и проповедует более открытую святость, которая не помышляет плохого даже о человеке, не полностью освященном. Поддерживать это учение, каким оно было на прежнем узком пути, означало бы создать учение, не полностью устраивающее круги “Chautauqua” и нынешнюю “Epworth League”.
Давние, скромные богослужения все еще сохранились среди сельского населения, однако в тех образованных кругах, где преобладают строгие вкусы в музыке, искусстве и литературе – в городских церквях, – во многих случаях продуманный, изысканный ритуал занимает место стихийной, страстной молитвы и возгласов, которые когда-то были характерны для отцов. Оспаривать желательность таких изменений означает ставить под сомнение превосходство культуры над неотесанностью и невоспитанностью.
Когда церковь находилась на пробном этапе, для ее руководителей возможно было благоразумным проявлять строгость. В то время мало что было терять. Но сегодня умные, осмотрительные и расчетливые люди отказываются рисковать благополучием богатой и влиятельной церкви путем слепого подчинения себя закону, который навредит состоятельным и интеллигентным. Если люди не достаточно уступчивы, то таким несомненно является Евангелие. Церковь создана, чтобы спасать людей, а не для того, чтобы их отпугивать и разочаровывать. Вот так наши более широкие и современные взгляды вытеснили и превзошли ограниченные и самодовольные представления о том, будто мы лучше других людей, которых следует исключить из нашего общества.
Вечери любви с их догматическими предубеждениями и небольшие собрания, которые для многих показались столь же ненужными, как исповеди, в большинстве случаев оставлены в пользу “Епвордской лиги” (“Epworth League”) и “Общества христианских стремлений” (“Christian Endeavor Society”).
Нынешнее культурное богослужение больше, чем когда-либо в истории церкви, соответствует наставлению Учителя быть “мудрыми, как змеи, и простыми, как голуби”. Кому из них придет в голову причуда былых проповедников говорить своим самым богатым официальным членам, купающимся в роскоши, продать все ради Бога и человечества, поднять свой крест и следовать за Христом? Он, наверное, пойдет прочь огорченным – я имею в виду служитель.
Хотя эволюция считается законом, а прогресс – девизом, однако всегда будут сожалеть о горячности и радикализме, а современного методистского служителя редко обвинишь в том или другом. Резкий, грубоватый проповедник, привыкший обвинять Бога любви в том, что Он полон гнева, отошел в прошлое, уступив место [178] своему преемнику, осторожному в манерах, элегантному в речи, поэтичному и безобидному в мыслях, эмоциях и чувствах.
На следующей Генеральной конференции в 1896 году будет отменен “предельный срок”, согласно которому служитель может оставаться при своих обязанностях пять лет. Вначале он мог служить только шесть месяцев, затем это время было продлено до одного года, позже – до двух лет, затем до трех, а в последнее время – до пяти. Однако правящие, образованные круги церкви понимают: чтобы ее общественный успех и положение выиграли при сравнении с другими церквями, ее пасторство должно быть постоянным – чтобы ее сильные проповедники могли стать центрами общественных и литературных кругов. Следует помнить, что обязанности проповедника сегодня вовсе не такие, какие были в прошлом – вести затянувшееся собрание и быть евангелистом. Никто не понимает этого более отчетливо, нежели сами проповедники. Раньше церкви хотели иметь в качестве проповедников великих возрожденцев, и на ежегодных конференциях от проповедников спрашивали отчет о количестве обращенных в течение года. Сегодня, однако же, людьми и священниками руководит менее восторженная и эксцентричная идея. Большие церкви желают таких служителей, которые удовлетворяли бы эстетические вкусы, парировали нападки современного скептицизма и привлекали интеллектуальных и изысканных, хотя на ежегодной конференции главный упор в отчете проповедника делается на его миссионерских денежных сборах. Современный методистский проповедник отменно собирает деньги, проникая в само сердце своих людей так, как он не сделал бы этого ни при каком старомодном увещевании или воззвании.
Сколь велик урок, хорошо усвоенный этими вождями христианского мышления: Евангелие никогда не должно оскорблять интеллектуальных и утонченных чувств. Для церкви, способной столь гибко приспосабливаться ко времени, широко распахнуты, с ликующими приветствиями, врата будущего. Какой девиз подобает ей больше, чем известие ангелов, поющих: «На земле мир, в человеках благоволение»? Уваж. Ч.А. Крейн”.
Следующая выдержка из слов епископа Р.С. Фостера (R. S. Foster, методистская епископальная церковь) взята из “Gospel Trumpet”. Она предлагает то же свидетельство, хотя и другим языком, возможно, слишком откровенным для некоторых, так как после этого епископ был отправлен в отставку против его воли и не взирая на его слезы.

[179]
ЕПИСКОП ФОСТЕР СКАЗАЛ:

“Церковь Бога сегодня льстит миру. Ее члены пытаются опустить ее до уровня безбожия. Балы, театры, картины с обнаженными телами и прочими неприличными сценами, светская роскошь со всей ее расплывчатой моралью вторгаются в самые укромные уголки церкви. Взамен за всю эту светскость христиане сполна воздают должное Великому посту, Пасхе и Великой пятнице, а также церковным убранствам. Все это старые козни сатаны. Иудейская церковь натолкнулась на этот камень, римская церковь разбилась о него, и протестантская церковь быстро приближается к тому же роковому исходу.
По нашему мнению, большие угрозы для нас – это уподобление себя миру, пренебрежение нищими, подмена истинной набожности ее видимостью, запущенность дисциплины, служение внаем и загрязненное евангелие, что в итоге дает светскую церковь. То, что методистов должен постигнуть такой конец, и что таковыми должны быть его признаки спустя сто лет после начала их “величественного плавания”, кажется почти чудом истории. Но кто сегодня, оглядываясь вокруг, не сможет не заметить этот факт?
Разве методисты, в нарушение Божьего Слова и собственной дисциплины, не одеваются экстравагантно и модно, как любой другой класс? Разве дамы, а часто жены и дочери служителей, не украшают себя “золотом, жемчугом и драгоценною одеждою”? Не считается ли сегодня скромная одежда, на которой настаивали Джон Веслей, епископ Осбюри, и которую носили Гестер Энн Роджерс, леди Хангтингтон и многие другие одинаково выдающиеся личности, фанатизмом в методистских кругах? Может ли кто-то, приходя в методистскую церковь в каком-нибудь из наших больших городов, отличить наряды своих причастников от нарядов посетителей театров и балов? Разве не видна светскость в ее музыке? Изысканно одетые и украшенные хоры, которые во многих случаях не исповедуют никакой религиозности, а лишь насмешливый скептицизм, исполняют холодные художественные и оперные произведения, имеющие столько же общего с духовным почитанием, сколько с оперой или театром. При таком светском исполнении духовность замерзает насмерть.
Раньше каждый методист посещал “собрание” и давал свидетельство экспериментальной религии. Сегодня собрания [180] на местах посещают очень немногие, а во многих церквях от них отказались вообще. Распорядители, попечители и руководители церкви совсем редко посещают собрания. Раньше почти каждый методист молился, давал свидетельство и наставления на молитвенном собрании. Сегодня услышать можно только некоторых. Раньше слышны были возгласы и восхваления; сегодня такое проявление святого воодушевления и радости считается фанатизмом.
Светские вечеринки, ярмарки, фестивали, концерты и тому подобное заняли место религиозных встреч, бдений, молитвенных и обычных собраний прежних дней.
Взаправду дисциплина методистов стала мертвой буквой. Ее правила запрещают носить золото, жемчуг или дорогую одежду, однако никто даже не подумает наказывать ее членов за такое нарушение. Они запрещают читать те книги и заниматься теми увлечениями, которые не способствуют набожности, однако сама церковь посещает шоу, игры, фестивали и ярмарки, которые уничтожают духовную жизнь молодежи и пожилых. Ужас, до какой степени все это сегодня актуально.
Давнишние методистские служители охотно отправлялись жертвовать собой и страдать за Христа. Они искали не уютных и прибыльных мест, а лишений и страданий. Они гордились не своими высокими окладами, красивыми особняками и изысканными общинами, а душами, обретенными для Иисуса. О, как все изменилось! Служение внаем является немощным, робким, раболепным, повременным, без веры, стойкости и святой силы. Прежде методизм имел дело с великой, основополагающей истиной. Сегодня с кафедр звучат общие утверждения и популярные наставления. О хвалебном учении полного освящения слышно лишь изредка, и еще реже о нем свидетельствуют с кафедры”.
Хотя прилагаются особые усилия, чтобы заручиться, в интересах религиозного союза, симпатией и сотрудничеством молодых людей в церквях, помирив их в социальном отношении и избегая религиозной полемики и наставления в доктрине, однако еще больше усилий прилагается, чтобы привить взрослым членам симпатию к движению за такой союз. Над этим думают и работают руководители всех вероисповеданий, и многие промежуточные усилия были [181] воплощены в большом Парламенте Религий, проведенном в Чикаго летом 1893 года. В умах руководителей цель Парламента была очень конкретной и нашла очень конкретное выражение. При этом массы церковных членов последовали за руководителями, очевидно, без каких бы то ни было раздумий над основополагающим принципом: огромным компромиссом Христианства со всем нехристианским. И сегодня, когда существует проект расширения движения до всемирной федерации всех религиозных групп, которую предполагают создать в 1913 году, а также по причине факта, что Христианский Союз активно проталкивают по линии компромисса, пусть те, кто желает остаться верным Богу, хорошо уяснят себе принципы, высказанные этими религиозными руководителями.
Уваж. Дж.Г. Берроуз, доктор богословия, ведущая личность (Чикагского) Всемирного Парламента Религий, будучи занят в поддержку его расширения, следующим образом высказался в интервью одному журналу, Сан-Франциско, относительно своей особой роли в формировании религиозного единства:
“Союз религий, – сказал он вкратце, – будет достигнут одним из двух способов. Первый: должны объединиться те церкви, которые имеют общий фундамент веры и учения – например, разные ветви методизма и пресвитерианства. Затем, когда секты объединятся между собой, протестантизм в целом сблизится еще больше. В меру просвещения, католики и протестанты обнаружат, что различия между ними на самом деле не столь существенны, и поведут речь о воссоединении. Когда это произойдет, тогда союз с другими несходными религиями [исламом, буддизмом, брахманизмом, конфуцианством и т. п. – языческими религиями] станет исключительно вопросом времени.
Второй: религии и церкви могут объединиться в общественный союз на этической основе, как это отстаивал м-р Стед [спиритуалист, погибший на “Титанике”]. Религиозные организации имеют общие интересы и общие обязанности в тех общинах, в которых они существуют, и, возможно, они объединятся на федеративных началах ради поддержки и осуществления этих [182] целей. Я лично расположен рассчитывать на союз, который придет в результате первого процесса. Как бы там ни было, конгресс религий начинает обретать контуры. Уваж. Тео Е. Сюард сообщает о сильно возросшем успехе в Нью-Йорке его “Братства Христианского Единства” (“Brotherhood of Christian Unity”), притом, что совсем недавно в Чикаго организована, под руководством Ч.Ч. Бане, большая и энергичная “Ассоциация Содействия Религиозному Единству” (“Association for the Promotion of Religious Unity”)”.

БОЛЬШОЙ ПАРЛАМЕНТ РЕЛИГИЙ

“Chicago Herald”, положительно комментируя ход Парламента (пометки курсивом сделаны нами), сказал:
“Еще никогда со времен замешательства при башне Вавил столько религий, столько вероисповеданий не сидело бок о бок, рука об руку и почти сердце к сердцу, как в прошлый вечер в этом большом амфитеатре. Еще никогда с начала летописи истории пестрое человечество не было так связано золотой цепью Любви. Народы земли, вероучения христианства, буддисты и баптисты, мусульмане и методисты, католики и конфуциане, брамины и унитарии, синтоисты и сторонники епископальной церкви, пресвитериане и пантеисты, монотеисты и политеисты, представители всех оттенков человеческого мышления и условий, наконец-то встретились вместе, объединившись общими узами взаимопонимания, гуманности и уважения”.
Как важен факт, что даже ум этого восторженного сторонника большого Парламента был вынужден обратиться в прошлое к памятному замешательству языков при Вавил! Разве не произошло так, что он инстинктивно узнал в Парламенте знаменательный противообраз?
Уваж. Берроуз, цитированный ранее, с воодушевлением говорил о дружеских отношениях, проявившихся между протестантскими служителями, католическими священниками, иудейскими раввинами и, фактически, лидерами всех существующих религий в их переписке по поводу большого Чикагского Парламента. Он сказал:
“Былое представление, что религия, к которой я принадлежу, является единственно верной, устарело. Кое-чему [183] можно научиться от всех религий, и ни один человек не достоин религии, которую он представляет, если он не желает пожать руку другому человеку как брату. Кто-то сказал, что сегодня созрела пора выдвинуть самую лучшую религию. Ушло в прошлое то время, когда некоторые принимали важный вид, считая свою религию исключительной. Здесь встретятся мудрец, ученый и правитель Востока в дружеском общении с архиепископом, раввином, миссионером, проповедником и священником. Они будут сидеть вместе в конгрессе впервые. Надеемся, это поможет сломать преграды вероучений”.
Уваж. Т. Челмерс из “Церкви учеников” сказал:
“Этот первый Парламент Религий, по-видимому, станет предвестником еще большего братства, которое объединит в одну мировую религию самое лучшее – не что-то одно, отдельно взятое, а все большие исторические вероучения. Может случиться так, что, руководствуясь этой еще большей надеждой, нам потребуется пересмотреть нашу фразеологию и говорить больше о Религиозном, чем о Христианском, единстве. Я рад, что все великие культы должны соприкоснуться друг с другом, и что Иисус займет Свое место в обществе Гаутамы, Конфуция и Зороастра”.
“New York Sun” в заглавной статье на эту тему сказала:
“Мы не можем конкретно уяснить, что этот Парламент предлагает сделать.. Возможно, однако, что замысел Чикаго – положить начало своего рода новой, составной религии, которая будет включать и удовлетворять каждую разновидность религиозной и нерелигиозной мысли. Это большой труд – положить начало новой, эклектической религии, удовлетворяющей всех кругом. Однако в Чикаго на это уповают”.
Действительно, было бы странным, если бы дух Христа и дух мира неожиданно оказались в согласии, и те, кто наполнен противоположным духом, были бы вынуждены смотреть друг другу в глаза. Но дело обстоит не так. По-прежнему верно то, что дух мира является враждой против Бога (Иак. 4: 4), что его теории и философии пусты и бессмысленны, и что лишь божественное откровение, содержащееся во вдохновенных Писаниях апостолов и пророков, является единственной божественно вдохновенной истиной.
[184] Одной из сформулированных целей Парламента, по словам его президента м-ра Бане, было задание привести мировые религии вместе на ассамблею, чтобы на ней “по возможности изложить общие цели и общие принципы союза, а также возродить удивительный религиозный прогресс девятнадцатого века”.
Истинной и единственной целью этого смотра было, скорее всего, намерение дать ответ пытливому духу этих времен (этого судного часа), сделать, по возможности, наилучшую демонстрацию церковного прогресса и воодушевить надежду, что после всех кажущихся неудач христианства церковь находится буквально накануне могущественной победы; что скоро, очень скоро, миссия, на которую она претендует, будет осуществлена в виде обращения мира. А теперь посмотрите, как она предлагает это делать, и заметьте, что это будет достигнуто не духом истины и праведности, а духом компромисса, лицемерия и обмана. Сформулированной целью Парламента было братство и религиозный союз; поэтому страстное желание добиться его на любых условиях было весьма очевидным. Они даже были готовы, как выше упоминалось, пересмотреть свою фразеологию, чтобы умиротворить религиозных язычников и назвать это религиозным единством, оставив надоедливое название “христианин” и полностью удовлетворившись тем, чтобы унизить верховенство Иисуса и скромно поставить Его обок языческих мудрецов Гаутамы, Конфуция и Зороастра. Наиболее знаменательными чертами большого Парламента явились: со стороны протестантских христиан – дух сомнения и обеспокоенности, компромисса и общего неверия; и со стороны римо-католической и всех других религий – дух хвастовства и стремления указывать и руководить. Его первая сессия открылась молитвой римского католика – кардинала Гиббонса, а его последняя сессия завершилась благословением другого римского католика – епископа Кина. Во время последней сессии синтоистский священник из Японии призывал [185] восемь миллионов божеств принести благословение этому пестрому сборищу.
Уваж. Берроуз два последних года вел переписку с представителями язычников разных земель, обращаясь по всему миру ко всем его языческим священникам и апостолам с мольбой македонца: “Придите.. и помогите нам!” То, что этот призыв должен был исходить представительным образом от пресвитерианской церкви, которая на протяжении нескольких последних лет подвергалась огненному испытанию суда, также оказалось важным фактом, свидетельствующим о замешательстве и беспокойстве, преобладающем в этом вероисповедании и во всем христианстве. И все христианство было готово к этому большому созыву.
Семнадцать дней известные христиане всех вероисповеданий сидели рядом, совещаясь с представителями всевозможных языческих религий, о которых христианские ораторы неоднократно отзывались лестно как о “волхвах с востока”, заимствуя это выражение из Священного Писания, где оно применено к совершенно иному классу – некоторым благочестивым верующим в Бога Израиля и в пророков Израиля, которые предвидели пришествие Помазанника Иеговы, терпеливо ожидали и высматривали это пришествие, совершенно не внимая духам-обольстителям мирской мудрости, не ведающей о Боге. Для истинно мудрых, да еще смиренных, Бог открыл Свое блаженное послание мира и надежды.
Для последнего дня Парламента избрана тема “Религиозный союз всего человеческого рода”, где будут обсуждаться “составные совершенной религии, признанной и изложенной различными вероисповеданиями”, чтобы определить “характеристики окончательной религии” и “центр будущего религиозного единства человечества”.
Возможно ли такое, чтобы христианские (?) служители были неспособны (по их собственному признанию) определить в этот последний день, [186] каким должен быть стержень христианского единства или характеристики совершенной религии? Действительно ли они так стремятся к “мировой религии”, что готовы, если потребуется, пожертвовать для этого теми или иными или всеми принципами истинного христианства и даже самим названием “христианский”? “Да”, – признаются они. “Твоими устами буду судить тебя, лукавый раб!”, – говорит Господь.
Предыдущие дни конференции были посвящены изложению взглядов различных религий посредством их уважаемых представителей.
Замысел был дерзким и рискованным, но он должен был открыть глаза всех истинных детей Бога на несколько весьма очевидных фактов, а именно: (1) что номинальная христианская церковь достигла последней черты надежды в своем умении устоять на испытательном суде этого дня Господа, когда “у Господа суд с народом Своим”, номинальным духовным Израилем (Мих. 6: 1, 2); (2) что вместо раскаяния в своем вероотступничестве, в своем недостатке веры, усердия и набожности, стремясь, тем самым, вернуть божественную милость, она пытается с помощью определенного союза и сотрудничества поддержать друг друга и призвать на помощь языческий мир, чтобы тот помог ей устоять перед судом Господа, разоблачающим заблуждения ее человеческих вероучений и искажения Его почтенного характера; (3) что она готова поступиться Христом и Его Евангелием ради обретения дружбы с миром и его вознаграждения в виде власти и влияния; (4) что ее ослепление таково, что она не способна отличить истину от заблуждения, дух истины от духа мира, и (5) что она уже потеряла из виду учения Христа.
Вполне вероятно, что временная помощь придет с той стороны, где она так восторженно ее ищет. Однако это будет лишь подготовительный шаг, который вовлечет весь мир в грядущее осуждение Вавилона, вынуждая царей, [187] торговцев и купцов всей земли плакать и рыдать над этим большим городом (Отк. 18: 9, 11, 17-19).
Просматривая события, предшествующие большому Парламенту, наше внимание особо привлекает несколько знаменательных особенностей: (1) Подверженный сомнению и компромиссу дух, а также поведение номинального христианства, за исключением римо- и греческо-католической церквей. (2) Самоуверенное и чрезмерно настойчивое поведение католицизма и всех других религий. (3) Резко очерченные различия, подмеченные языческими мудрецами, между христианством, которому учит Библия, и христианством, которому учат христианские миссионеры его различных сект, занесшие в чужеземные страны вместе с Библией свои бессмысленные и противоречивые вероучения. (4) Оценка язычниками миссионерских усилий и то, как они видятся в этих землях в будущем. (5) Влияние Библии в чужих землях, помимо ее ложной интерпретации теми, кто занес ее туда. (6) Нынешнее влияние и возможные результаты большого Парламента. (7) Его общие аспекты с пророческой точки зрения.

ПОСТУПАЯСЬ ИСТИНОЙ

Большой религиозный Парламент был созван христианами – протестантскими христианами. Он проводился на христианских землях, исповедующих протестантизм, и находился под руководством и надсмотром протестантских христиан, так что протестанты могут считаться ответственными за весь его ход. Так вот, следует заметить, что нынешний дух протестантизма – это дух угодничества и неверия. Этот Парламент был готов поступиться Христом и Его Евангелием ради дружбы с антихристом и язычеством. Он предоставил представителям папства честь одинаково открыть и закрыть его дебаты. Достойно внимания и то, что хотя вероучения различных языческих народов были детально изложены [188] их представителями, не было ни одного упорядоченного изложения христианства ни в одном из его аспектов, хотя христиане имели проповеди на разные темы. Как странно, что такая возможность проповедовать Евангелие Христа представительным, интеллигентным и влиятельным язычникам была упущена и проигнорирована таким собранием! А может так называемые представители Христова Евангелия постыдились Евангелия Христа? (Рим. 1: 16). До сих пор в выступлениях наибольшее участие имели римо-католики, будучи представлены в сессиях Парламента не менее шестнадцати раз.
И это еще не все. Находились и такие, которые, исповедуя христианство, откровенно занимались опровержением его фундаментальных учений – рассказывали представительным язычникам о своих сомнениях относительно безошибочности христианских Писаний, о том, что библейские повествования следует воспринимать в большой мере как небезошибочные, и что их учения следует заменить человеческими рассуждениями и философией, принимая их только в том случае, если они согласовываются с ними. Были там и такие, которые, именуя себя православными христианами, отвергали доктрину выкупа, являющуюся единственным основанием истинной христианской веры; еще другие отрицали грехопадение человека, провозглашая, как противоположность, теорию эволюции – что человек никогда не был создан совершенным, никогда не пал и, следовательно, не нуждался ни в каком искупителе; что со времени его сотворения на определенном низком уровне, весьма далеком от “образа Бога”, он постепенно поднимался и все еще находится в процессе эволюции, закон которой – выживание более сильного. И вот это, являясь наибольшей противоположностью библейской доктрины о выкупе и реституции, было самой популярной точкой зрения.
Ниже предлагаем несколько кратких цитат, обращающих внимание на дух компромисса протестантского христианства – как в его отношении к большой антихристианской системе, церкви [189] Рима, так и к нехристианским вероучениям.
Послушаем уваж. доктора Ч.А. Бриггса, профессора пресвитерианской теологической семинарии, в его разглагольствованиях о священных Писаниях. Этот джентльмен был представлен президентом, д-ром Берроузом, как “тот, ученость, отвага и верность своим убеждениям которого предоставили ему высокое положение во всемирной церкви”, и был принят громкими аплодисментами. Он сказал:
“Все, что мы можем приписать Библии, это вдохновенность и подробность предлагаемых ею религиозных нотаций. Бог правдив, Он не может лгать. Он не может сбить с пути или обмануть Свои создания. Но когда бесконечный Бог говорит к ограниченному человеку, то обязан ли Он говорить слова, которые безошибочны? [Какой нелепый вопрос! Если Бог не говорит правду, то Он, естественно, неправдив.] Это зависит не только от сказанного Богом, но и от услышанного человеком, а также от средств общения Бога и человека. Необходимо показать способность человека принимать это слово, прежде чем мы можем быть уверены, что он передал его правильно. [Этот “ученый и уважаемый” (?) профессор теологии должен бы помнить, что Бог был способен избрать надлежащие орудия для сообщения Своей истины, а также для передачи ее другим; и то, что Он делал так, вполне очевидно для каждого искреннего исследователя Его Слова. Такой аргумент, высказанный с целью подорвать правильность Священных Писаний, – простое увиливание, и оно стало оскорблением для интеллигентной и просвещенной аудитории]. Вдохновенность священных Писаний не несет с собой безошибочности в каждой подробности”.
Послушаем уваж. Теодора Мангера из Нью-Гавен, унизившего Христа и возвысившего вместо Него падшее человечество. Он сказал:
“Христос – некто больше, чем Иудей, убитый на Голгофе. Христос – это человечество, эволюционирующее под властью и милостью Бога, и любая книга, вдохновленная этим фактом [не то, что Иисус был помазанным Сыном Бога, а то, что эволюционирующее человечество в целом составляет Христа, Помазанника], принадлежит к христианской литературе”.
Он привел примеры Данте, Шекспира, Гете, Шелли, Метью Арнольда, Эмерсона и других, а затем добавил:
[190] “Литература, за некоторым исключением, – вся вдохновенная литература – основывается непосредственно на человечности, настаивая на ней на этической основе и из этических соображений. Такова сущность христианства.. Теология, которая настаивает на сверхъестественном Боге, Который восседает над миром и плетет паутину событий, не находит одобрения в умах, способных выразить себя в литературе. Поэт, гений, человек широкого, универсального мышления проходит мимо этого. Они находятся слишком близко Бога, чтобы попасть в заблуждение таким толкованием Его истины”.
Вот что сказал уваж. д-р Рексфорд из Бостона (универсалист):
“Мне хотелось бы, чтобы все мы сумели признать, что искреннее почитание везде и повсюду в мире является истинным почитанием.. Неписаным, однако господствующим, вероучением этого часа, на мой взгляд, является учение, что кем бы не был почитатель в мире, кланяющийся перед тем Наилучшим, что ему известно, и ступающий правдиво вслед за самым чистым светом, сияющим для него, он имеет доступ к наивысшим блаженствам небес”.
Бесспорно, он задел преобладающее ныне религиозное чувство. Но разве так обращался апостол Павел к почитателям “Неведомого Бога” на Марсовом Поле? Защищал ли Илия таким образом священников Ваала? Павел говорит, что к Богу можно прийти только через веру в Христову жертву за наши грехи, и Петр говорит: “Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись” (Деян. 4: 12; 17: 23-31; 3 Цар. 18: 21, 22).
Послушаем уваж. Лаймена Эббота, редактора “Outlook” и бывшего пастора церкви в Плимут, Бруклин, Нью-Йорк, требующего для всей церкви того самого божественного вдохновения, которое дал нам, посредством Христа и двенадцати апостолов, Новый Завет, чтобы совершенен был Божий человек (2 Тим. 3: 17). Он сказал:
“Мы не думаем, что Бог вещал только в Палестине и только к некоторым в этой небольшой местности. Мы не думаем, что Его голос звучал в христианстве и молчал где-то в другом месте. Нет! Мы верим, что Он является вещающим Богом во все времена и во все века”.
[191] Но как Он говорил к пророкам Ваала? Он не открыл Себя никому, кроме Своего избранного народа – Израиля по плоти в Иудейском веке и духовного Израиля в Евангельском веке. “Только вас признал Я из всех племен земли” (Ам. 3: 2; 1 Кор. 2: 6-10).
Письмо Леди Сомерсет (Англия), сопровождаемое лестным отзывом президента Берроуза, поведало о следующих уступках церкви Рима:
“Я симпатизирую каждому усилию, которым можно склонить людей думать сообща относительно их согласия, а не противоборства.. Единственный путь к объединению – никогда не упоминать о тех предметах, в которых мы неизменно не соглашаемся. Возможно главным из них является исторически сложившееся епископство, хотя факт, что он верит в это, а я – нет, думаю, не помешает этому великому и хорошему прелату, архиепископу Ирланду, от всего сердца помочь мне, не как женщине-протестанту, а как борцу за трезвость. То же самое оказалось правдой в Англии в отношении сетующего лидера, кардинала Меннинга, и сегодня верно о менеджере Нагенте из Ливерпуля, всеми любимом и уважаемом народном священнике. Единодушие во мнении насчет практического начертания золотого правила, о котором отрицательно высказался Конфуций и положительно – Христос, приведет нас всех в один лагерь”.
Доктрина об искупительном примирении упоминалась редко, и многими открыто отодвигалась в сторону как реликвия прошлого, недостойная просвещенного девятнадцатого века. Только некоторые подняли свои голоса в ее защиту, но они не только оказались в подавляющем меньшинстве в Парламенте, но также их взгляды явно не были приняты во внимание. Уваж. Джозеф Кук был одним из этого меньшинства, и его замечания затем были подвергнуты критике и откровенно осуждены из кафедры в Чикаго. В своем обращении м-р Кук сказал, что христианская религия – единственно правильная религия, а принятие ее – единственное средство, гарантирующее счастье после смерти. Обращаясь за иллюстрацией действенности примирения к одному из персонажей Шекспира (чтобы очистить даже самые отвратительные грехи), он сказал:
[192] “Возьмем Леди Макбет. Какая религия способна омыть окровавленную руку Леди Макбет? Вот вопрос, который я предлагаю для четырех континентов и морских островов. Если вы не можете ответить, значит вы не прибыли на Парламент религий с серьезным намерением. Я обращаюсь к исламу: “Можете ли вы смыть кровь с ее руки? Я обращаюсь к конфуцианству и буддизму. Можете ли вы смыть кровь с ее руки?”
Отвечая на это после Парламента, уваж. Дженкин Ллойд Джонс, пастор “Церкви Всех Душ”, Чикаго, один из самых заинтересованных в Парламенте, сказал:
“Чтобы нам понять безнравственность искупительного примирения – этой “смотри-на-Иисуса-и-будь-спасенным” выдумки, с помощью которой этот бостонский оратор принялся приводить в замешательство представителей других вероучений и форм мышления в Парламенте, – давайте изучим поближе характер поступка и поведение женщины, которой он пообещал столь незамедлительную неподсудность, если только она “взглянет на крест”. Этот поборник ортодоксии негодующе бросил в лицо представителей всех религий мира утверждение, что “невозможно, исходя из природы вещей, войти в царство небес, не родившись снова” через это Христово примирение, это сверхъестественное искупление, которое омывает ее окровавленную руку добела и делает женщину-убийцу святой. Все, что я хочу сказать в адрес такого христианства, это то: Я рад, что я в это не верю, и призываю всех сторонников морали, всех друзей справедливости, всех верующих в бесконечного Бога, воля Которого – нравственность, и провидение Которого совершает праведность, не признавать этого. Такой “план спасения” не только необоснован, но и безнравственен. Это развращает; это – иллюзия и ловушка в сем мире, несмотря на то, как будет в следующем.. Я отворачиваюсь от Голгофы, если мой взгляд туда делает меня настолько самолюбивым, чтобы требовать спасения, которое лишает принца Сидарта небес, в которых Леди Макбет или любая другая душа с окровавленной рукой состоит навеки”.
Позже в той же церкви состоялось “заседание восточной платформы”, где тот же уважаемый (?) джентльмен читал избранные высказывания Зороастра, Моисея, Конфуция, [193] Будды, Сократа и Христа, намереваясь всем этим показать универсальность религии, после чего последовало обращение армянского католика. После обращения корреспондент написал в общественной прессе:
“М-р Джонс сказал, что у него была смелость спросить епископа Кина из католического университета Вашингтона, посетит ли он это собрание и примет ли столь радикальную платформу. Епископ ответил с улыбкой, что он будет в Дюбук, и, возможно, даже будет иметь соблазн прийти. “Затем я спросил его, – сказал м-р Джонс, – может ли он порекомендовать кого-нибудь?” Епископ ответил: “Вам не следует чрезмерно торопиться. Мы двигаемся вперед очень быстро. Возможно, пройдет не так много времени, и я смогу это сделать.*
-----------------
*Однако с тех пор Рим сделал вывод, что Чикагский Парламент не принес ему ни уважения, ни популярности его сторонников, и заявил, что паписты в будущем не будут иметь ничего общего с такими смешанными парламентами. Отчетливых проявлений папского неодобрения оказалось немало и в отношении тех римских прелатов, которые принимали весьма видное участие в Чикагском Парламенте. Поэтому протестанты могут взять себе всю славу!
-----------------
Римо-католическая церковь, – продолжил м-р Джонс, – под руководством таких людей, как кардинал Гиббонс, архиепископ Ирланд и епископ Спелдинг, вполне преуспевает, и эти люди подталкивают медлительных к действию. Люди говорят нам, что мы отдали Парламент религий католикам с одной стороны, и язычникам с другой. Что ж, послушаем теперь наших друзей язычников. Я благодарю Бога, что слово “язычник” уже не имеет того смысла, что раньше”.
Проф. Генри Друммонд был в программе выступлений в Парламенте на тему христианства и эволюции, однако, поскольку ему не удалось прибыть, его доклад прочитал д-р Бристол. В нем он сказал, что лучшее представление о генезисе и природе греха может, по крайней мере, изменить некоторые усилия избавиться от него, пренебрежительно высказавшись о доктрине примирения, которую его учение эволюции делает пустой и бессмысленной.

[194]
НЕСКОЛЬКО ЗАЩИТНИКОВ ВЕРЫ

Посреди этого духа компромисса, столь дерзкого и откровенного, настоящим подкреплением было обнаружение немногих представителей протестантского христианства, имевших внутреннюю отвагу перед лицом столь откровенной оппозиции – скрытой и выраженной – защитить веру, однажды переданную святым, хотя даже они показывают признаки растерянности, не понимая божественного плана веков и важной взаимосвязи между фундаментальными учениями христианства и всей удивительной системой божественной истины.
Проф. В.Ч. Вилкинсон из Чикагского университета говорил на тему “Отношение христианства к другим религиям”. Он направил своих слушателей к Писаниям Ветхого и Нового Заветов за разъяснением христианства, а также недружелюбного отношения христианства ко всем другим религиям, которые, если оно право, неминуемо должны быть ложными, и к исключительному праву нашего Господа иметь силу спасать, как это показано в следующих изречениях:
“Никто не приходит к Отцу [то есть, никто не может быть спасенным], как только чрез Меня”.
“Я есмь хлеб жизни”.
“Кто жаждет, иди ко Мне и пей”.
“Я свет миру”.
“Я дверь овцам”.
“Все, сколько приходило предо Мною, суть воры и разбойники”.
“Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется”.
“Вот, – сказал он, – некоторые примеры высказываний, сошедших непосредственно с уст Иисуса, об исключительном, особом Его праве быть единственным Спасителем человека.
Возможно на это ответят: “Но Иисус также сказал: «И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе»”, – поэтому мы не без оснований верим, что многие души, вовлеченные в чужестранные религии, которые сознательно и бессознательно привлечены к Иисусу, спасены, несмотря на невзгоды их религиозного окружения.
[195] С этим я, конечно, согласен и рад, что таковым, собственно, является учение христианства. [Но эта надежда проистекает скорее от доброты сердца, чем от знания божественного плана спасения. Следовательно, проф. В. не понял, что привлечение мира к Христу принадлежит к Тысячелетнему веку, что сегодня происходит только привлечение Церкви, и что знание Господа, привлекающая сила сегодня, будет силой и в то время, “ибо земля наполнится познанием славы Господа, как воды наполняют море” (Авв. 2: 14).] Я только прошу постоянно помнить, что в данный момент мы вовсе не обсуждаем распространение преимуществ исключительной власти Иисуса спасать, а конкретно ставим вопрос: “Видит ли христианство какую-нибудь часть спасительной силы как неотъемлемое свойство нехристианских религий? Другими словами, представлено ли где-нибудь в Священном Писании, что Иисус использует Свою спасительную силу в большей или меньшей степени посредством других религий кроме собственной? Если и существует какой-то намек, какая-то тень намека в Библии, в Ветхом или Новом Завете, указывающие в направлении утвердительного ответа на такой вопрос, то я признаюсь, что никогда такого не обнаруживал. Наоборот, я нашел, притом в избытке, вовсе не туманные намеки.
Я ощущаю потребность просить вас обратить внимание на то, что сказанное мною в этой газете не следует ложно истолковывать как попытку от имени христианства умалить любые достоинства отдельных личностей из народов, которые поднялись к большим этическим высотам без помощи исторического христианства в виде его Нового или Ветхого Заветов. Я не ставлю перед собой задачу говорить здесь о личностях – то ли в коллективном значении, то ли выборочно. Я хочу только, чтобы вы обратили внимание на позицию, занятую христианством по отношению к нехристианским религиям.
Оставим оценку непосредственных высказываний Иисуса и немного поговорим о тех, кому Иисус препоручил, как Своим представителям, согласно Новому Завету, право говорить с полномочиями, равными Его собственным. Отзываясь о сторонниках языческих религий вообще, Он пользуется таким языком: “Называя себя мудрыми, обезумели, и славу [196] нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся”.
Человек, птицы, четвероногие, пресмыкающиеся – эти четыре категории, по степени убывания, по-видимому указывают на всяческую разновидность форм языческой религии, с которой христианство, древнее и современное, вошло в историческое соприкосновение. Последствия, пришедшие в наказание со стороны оскорбленного, ревностного Бога евреев и христиан за подобного рода деградацию присущего человеку инстинкта поклонения, за профанацию идеи нетленного Бога, однажды чистой в человеческом сердце, описаны Павлом в словах, мощь которых – саркастическая, донимающая, язвительная, словно клеймо, – сделала их знаменитыми и известными: “То и предал их Бог в похотях сердец их нечистоте, так что они осквернили сами свои тела; они заменили истину Божию ложью и поклонялись и служили твари вместо Творца, Который благословен во веки”.
Я оставлю цитирование незаконченным. Остальное высказывание обращено к хорошо известным и достойным порицания подробностям – хорошо известным, чтобы действительно оказаться обвинением в адрес древнего языческого мира. Никакого намека на возражение в пользу хоть чего-то мало-мальски хорошего или хотя бы не столь плохого в осуждаемых религиях; никакой оговорки, никакого смягчения для выносимого приговора. Везде сурово порицаемые, они подлежат полному разоблачению. Никакого доказательства наличия в тех или иных случаях истинного и приемлемого скрытого почитания, замаскированного и бессознательного, под ложной внешностью. Никакой возможности даже бегло увидеть разницу, создаваемую некоторыми идолопоклонниками (при том, что лишь очень немногие из них способны ее сделать), между служением идолу и служением нетленному ревностному Богу, Который, как считают отдельные идолопоклонники, попросту символически представлен идолом, якобы почитаемым ими. Никакой оговорки в пользу некоторых посвященных и освященных душ, которые ищут и находят более безупречную религию в тайных “мистериях”, закрытых от пошлой толпы. Христианство не оставляет никакой лазейки для бегства подлежащим суду и развратным анти-Христианским религиям, с которыми оно соприкасается. Вместо этого оно излагает не делающее никакого различия осуждение [порицание], исходящее, словно раздвоенная молния, от величия Его силы на [197] неисправимо виновных в упомянутом грехе, в грехе поклонения другим богам кроме Бога.
Нигде не существует никакого угодливого смягчения в виде заверения или даже предполагаемой надежды, что милосердный Бог благосклонно примет в Свои уши свидетельство, формально преподнесенное кому-то другому, но действительно предназначавшееся, хотя и по неверному представлению, Ему Самому. Такое понятие, справедливо оно или нет, не является библейским. Оно что ни есть антибиблейское, а, значит, антихристианское. Христианство не заслуживает похвалы за подобный либерализм. Что касается исключительных, неотъемлемых, неделимых прерогатив Бога, христианство является, искренне следует признать, тщательной, требовательной, строгой, бдительной религией. Умирающему Сократу можно было простить его просьбу принести петуха в жертву Эскулапу, но христианство, христианство Библии, не дает и тени повода для предположения, что такой идолопоклоннический поступок с его стороны был истолкован Богом как приемлемое для Него поклонение.
Петр сказал: “Истинно познаю, что Бог нелицеприятен, но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему”.
Бояться, прежде всего, Бога и затем совершать праведность – вот особенности, характеризующие всегда и везде человека, принимаемого Богом. Но, очевидно, бояться Бога не означает, согласно идеи христианства, поклоняться кому-то другому кроме Него. Соответственно, в той мере, в какой человек избавляется от господства над ним туземной религии и превращается – не с ее помощью, а вопреки ей, – в непревзойденное орудие истинного поклонения божественности, он будет приятен Богу.
Поэтому, можно ли сказать о всякой туземной религии, что это истинная религия, только лишенная совершенства? Христианство говорит: “Нет!” Христианство говорит слова безмерной, безграничной надежды для тех, для некоторых из тех, которые никогда не услышат о Христе. Этих слов христиане конечно же будут держаться и будут дорожить ими согласно их неоценимой важности. Но не подумайте ошибочно, что они должны иметь какое-то отношение к заблуждающимся религиям человечества. Эти религии Библия нигде не представляет как патетические, с частичным успехом, слепо ищущие Бога. Все без исключения они представлены как идущие слепо вниз, а не вверх. Согласно христианству, они являются препятствием, а не помощью. Их сторонники держатся за [198] них, как утопающие слепо хватаются за корни или камни, чтобы не пойти ко дну. Истина, имеющаяся в ложной религии, может помочь, но в данном случае это будет именно истина, а не ложная религия.
Согласно христианству, ложная религия напрягает все силы, чтобы задушить, убить истину, которая в ней. Отсюда историческое вырождение, показанное в первой главе к Римлянам, которому подлежат ложные религии вообще. Если бы они направлялись вверх, то становились бы лучше и лучше. Если же, как учит Павел, они становятся все хуже, то это неизбежность того, что они направляются вниз.
Следовательно, отношением христианства к другим, кроме него, религиям является всеобщая, абсолютная, вечная, непримиримая враждебность, хотя отношение ко всем людям везде – ко всем без исключения сторонникам ложных религий, – это отношение, полное добродетели, милосердия, мира для всякого желающего [принять его]. Сколько найдется таких желающих [принять], является проблемой, которую христианство оставляет нерешенной”.
Уваж. Джеймс Девин из Нью-Йорк Сити, также имевший доклад на тему послания христианства к другим религиям, ясно представил доктрину искупления драгоценной кровью Христа. Он сказал:
“Сейчас мы переходим к другой фундаментальной истине Христова учения – таинственной доктрине примирения. Грех – неоспоримый факт. Он опознан всеми и общепризнан. Он свидетельствует сам о себе. Более того, он является преградой между человеком и его Богом. Божественная святость и грех, с его омерзительностью, его бунтарством, его ужасной деградацией и безнадежным крахом, не могут сосуществовать ни в одной системе высоконравственной формы правления. Бог не может терпеть грех или приспособиться к нему или найти для него место в Своем присутствии. Он не может договариваться с ним; Он обязан его наказать. Он не может вести с ним переговоры, а обязан судить в открытом суде. Он не может его не замечать, а обязан победить. Он не может дать ему моральный статус, а обязан выдать осуждение, которого тот заслуживает.
Примирение – это удивительный метод Бога отстоять, раз и навсегда, перед Вселенной Свое вечное отношение к греху путем добровольного принятия на Себя, в духе жертвования, наказания за него. Он делает это в лице Иисуса [199] Христа. Факты рождения, жизни, смерти и воскресения Христа занимают должное место в мире подлинной истории, а моральная ценность и искупительная действенность Его совершенного послушания и жертвенной смерти становится таинственным элементом безграничного достоинства в процессе исправления отношения грешника к своему Богу.
Бог признает Христа как замену. Заслуга Его послушания и возвышенная величественность Его жертвы одинаково доступны для веры. Грешник, покорный, кающийся и осознающий собственную несостоятельность, принимает Христа как своего искупителя, своего ходатая, своего спасителя и просто верит Его обещаниям и обетованиям, основанным, как они есть, на Его примиряющем вмешательстве, принимая от Бога, как дар наивысшей любви, все блага посреднического дела Христа. Таков способ Бога, чтобы достичь цели прощения и примирения. Это Его способ, чтобы Самому быть справедливым и совершающим оправдание грешника. Здесь опять мы имеем тайну мудрости в ее наиболее величественном изложении.
Это сердце Евангелия. Оно бьется непостижимой любовью; оно пульсирует неописуемым порывом божественного исцеления; оно имеет жизненно важную связь со всем механизмом жизнеобеспечения; оно находится своей скрытой деятельностью вне досягаемости человеческого мышления; но оно посылает животворную кровь, текущую сквозь всю историю, и дает христианству его чрезвычайную живучесть и неугасающую энергию. А поскольку христианство устраняет грех из этой проблемы, то ее решение становится полным и окончательным.
Христианство должно говорить от имени Бога. Оно обязано Ему своим существованием; и то, что именно оно являет Бога, составляет глубокую тайну его достоинства и силы. Было бы высокомерием с его стороны говорить лишь от себя или даже от имени разума. У него нет никакой философии эволюции для обсуждения. У него есть послание от Бога. По сути это не философия, это – религия. Оно не рождено землей, оно – дело Бога. Оно исходит не от человека, но от Бога, наполнено жизнью Его силой, изобилует Его любовью, плодоносит Его добротой, лучезарно Его светом, насыщено Его истиной, послано с Его поручением, воодушевлено Его энергией, наполнено Его мудростью, преисполнено дарами духовного исцеления и могущественно высочайшими полномочиями.
У него есть миссия среди людей (где и когда бы они [200] ему не встретились), возвышенная, как само творение, удивительная, как духовное существование, и полная таинственного смысла, как вечность. Оно находит свой фокус и свой центр излучения в личности его великого открывателя и учителя, на Которого, перед Его пришествием, указывал всякий перст света, и от Которого, после Его воплощения, произошло все сияние дня.
Его дух полон простой искренности, возвышенного достоинства и приятного бескорыстия. Его цель, скорее, одарять благословением, нежели призывать к противостоянию. Его стремление – делиться собственными привилегиями, а не отстаивать себя. Его желание не в том, чтобы добыть наивысшие почести для себя, а чтобы найти путь к сердцу. Оно не пытается упрекать, унижать или оскорблять своего оппонента, а подчинять любовью, привлекать своим собственным величием и вытеснять ценой собственного несравненного превосходства. Само оно не способно к духу соперничества благодаря своему неотъемлемому праву господствовать. Оно не пользуется глумлением, может обойтись без оскорблений, не носит оружия насилия, не предается спорам, не способно к мошенничеству или обману и отвергает ханжество. Оно всегда полагается на внутренне присущее ему достоинство, и основывает все свои утверждения на своем праве быть выслушанным и воспринятым.
Его чудодейственное свидетельство скорее исключение, чем правило. Таково было знамение, чтобы поддержать слабую веру. Это была уступка в духе снисходительности. Чудеса подразумевают милосердие в той же мере, в какой возвещают о величии. Когда мы размышляем о безграничных источниках божественной силы и о легкости, с которой знамения и чудеса могли приумножиться с ошеломительным разнообразием и невиданностью, то осознаем строгую экономию силы и откровенное неприятие напыщенности. Тайна христианской истории – это путь бережливости, с которой христианство использовало свои средства. Испытание веры, нередко весьма болезненное, состоит в том, чтобы обнаружить откровенный недостаток активности, решительности и непреодолимого напора в предположительно медленном продвижении нашей святой религии. [Так это, должно быть, выглядит тем, кто еще не пришел к пониманию божественного плана веков.].
Бесспорно, у Бога для этого были Свои основания, тем не менее, мы не можем не увидеть в христианстве духа непостижимой сдержанности, удивительного долготерпения, смягченного голоса, [201] целенаправленного воздержания. Оно не “возопиет и не возвысит голоса своего, и не даст услышать его на улицах”. Столетия приходят и уходят, а христианство коснулось только некоторых частей земли, однако там, где оно прикасается, оно преобразовывает. Кажется, оно пренебрегает материальными излишествами и засчитывает только те победы, которые одержаны духовной общностью с отдельно взятой душой. Его взаимоотношения с другими религиями характеризовались исключительной сдержанностью, а его развитие обозначилось ненавязчивым чувством достоинства, состоящим в согласии с величественным поведением Бога, его автора.
Значит мы правы, говоря о духе этого послания как о целиком свободном от банального чувства соперничества, стоящем выше использования зрелищных или показных методов; бесконечно далеком от всевозможных выдумок или актерских эффектов; полностью свободном от ханжества и двоедушия, без каких-либо стремлений к единению со светской властью или общественной шумихой; заботящемся больше о влиятельном положении в покорном сердце, нежели о влиятельном месте на королевском троне; преисполненном решимости добиваться нежной преданности души и заботы о моральном преобразовании характера, чтобы его дух и принципы могли возобладать в духовной жизни людей.
Следовательно, оно говорит к другим религиям с безусловной откровенностью и ясностью, основывающейся на собственном неоспоримом праве быть выслушанным. Оно исповедует подлинную искренность собственного суждения и сильное желание многих вдумчивых душ (которые, наподобие афинян древности, “чтили не зная”) вести духовную борьбу; оно предостерегает, переубеждает и приказывает, поскольку имеет на это право; оно говорит, как говорил Павел в присутствии образованного язычества на Марсовом поле, о том предопределенном дне, в котором мир должен быть судим, и о том “Муже”, посредством Которого он должен быть судим; оно катится эхом и откликается своим неизменным и непреклонным призывом к покаянию; оно требует принятия его моральных критериев; оно настаивает на повиновении, преданности, почтении и смиренности.
Все это оно совершает благородным и непоколебимым тоном спокойной настойчивости. Часто оно настаивает на своем утверждении аргументом, воззванием и деликатным настоянием; однако во всем этом и посредством всего этого следует различить отчетливый, звонкий, доминирующий тон бескомпромиссного упорства, обнаруживающий ту наивысшую, личную волю, которая положила начало христианству и от имени которой [202] оно всегда говорит. Оно произносит свое послание с видом невозмутимой уверенности и спокойного самообладания. Никаких притязаний на первоочередность, никаких излишних забот о внешности, никакой потребности в протежировании, никакого лишенного благородства духа соперничества. Оно, скорее, говорит с сознанием того бесхитростного, естественного, несравненного, безграничного превосходства, которое быстро разоружает соперника и которое окончательно вызывает восторг и принуждает к повиновению сердца, свободные от злобы и обмана”.
Среди этих благородных высказываний в защиту истины было также выступление графа Бернсторфа из Германии. Он сказал:
“Я уверен, что здесь нет никого, кто думает пренебрежительно о своей собственной религии [хотя он, наверное, увидел противоположное еще до закрытия парламента. Это было сказано в его начале.] Что касается меня, то скажу, что я присутствую здесь как независимый христианин-евангелист, и я никогда не ступил бы своей ногой в этот Парламент, если бы подумал, что это означает что-то наподобие единодушия, что все религии равны, и что достаточно быть искренним и откровенным. Я не могу согласиться с ничем подобного рода. Я верю, что только Библия правдива, и что протестантское христианство – единственно истинная религия. И я не желаю никакого компромисса.
Невозможно возразить тому, что мы, встретившиеся в этом Парламенте, разделены большими и важными принципами. Мы признаем, что эти различия невозможно преодолеть, но мы встречаемся, полагая, что каждый имеет право на свою веру. Вы пригласили каждого прибыть сюда как искреннего защитника своей собственной веры. Что касается меня, я стою перед вами с аналогичным желанием, какое побуждало Павла, когда он стоял перед представителями римского двора и Агриппой, иудейским царем. Дай Бог, чтобы все, кто слышит меня сегодня, были почти и целиком такими, как я. Я не могу сказать “кроме этих цепей”. Спасибо Богу, я свободен, за исключением всех тих изъянов и недостатков, которые во мне и которые препятствуют мне охватить мое вероучение так, как мне бы этого хотелось.
Но зачем мы собираемся, если не способны обнаружить терпимость? Конечно, слово терпимость используется различным способом. Если слова короля Пруссии Фридриха: “В моей стране каждый может идти в небо по-своему”, – используются как максима в ведении государственных дел, мы не можем отозваться о них слишком [203] похвально. Сколько кровопролития, сколько жестокости избежал бы мир, если бы воспринял их. Но если таково изложение религиозного безразличия, господствующего на протяжении последнего столетия, а также во дворе монарха, который был другом Вольтера, тогда мы не должны их принимать.
Св. Павел в своем Послании к Галатам отвергает всякое другое учение, даже если бы его научал ангел с неба. Мы, христиане, являемся слугами нашего Учителя, живого Спасителя. Мы не имеем никакого права компрометировать вверенную нам истину или думать о ней легкомысленно, или удерживать послание, которое Он передал нам для человечества. Но мы встречаемся вместе, и каждый из нас стремится обрести других для своего собственного вероучения. Не будет ли это Парламент войны вместо мира? Не уведет ли он нас друг от друга вместо того, чтобы привести как можно ближе? Думаю что нет, если только мы прочно держимся истины, что наши возвышенные живые учения можно защитить и распространить исключительно духовными средствами. Честная борьба духовным оружием не требует разъединения воинствующих сторон; наоборот, она часто сводит их ближе.
Если этот великий принцип [религиозной свободы] будет повсеместно принят, тогда, полагаю, эта конференция сделает достаточно, чтобы навеки оставить о себе память на страницах истории. Один свет восходит в каждом сердце, и девятнадцатый век принес значительный прогресс в этом отношении; однако мы рискуем войти в двадцатый век еще до того, как этот великий принцип религиозной свободы найдет всеобщее признание”.
В заметной противоположности к общему духу Парламента находился также доклад м-ра Гранта, Канада. Он сказал:
“Мне кажется, что мы должны начинать этот Парламент Религий не с осознанием того, что мы делаем что-то большое, а с покорным и непритязательным признанием греха и неудач. Почему жители земли до сих пор не склонились перед истиной? Это наша вина. Апостол Павел, оглядываясь на столетия удивительной, руководимой Богом истории, увидел, что ключ ко всем ее правилам таков: Иегова весь день протягивал Свои руки к непокорным и строптивым людям, – при том, что всегда имелся остаток праведных. Израиль, как народ, не понял Иегову, отчего не смог понять, как народ, своей необыкновенной миссии.
[204] Если бы св. Павел находился сегодня здесь, разве он не произнес бы то самое грустное изречение относительно девятнадцатого столетия христианства? Разве не пришлось бы ему сказать, что мы гордились нашим христианством, а не позволили нашему христианству усмирить нас и распять; что мы гордились христианством так, словно мы им владели, вместо того, чтобы позволить ему овладеть нами; что мы разлучили его с моральным и духовным порядком мира вместо того, чтобы увидеть, что оно глубоко проникает, истолковывает, делает завершенным и удостоверяет этот порядок; и что мы скрыли его славу и утаили его силу. Весь день наш Спаситель говорил: “Я протянул Свои руки к непокорным и строптивым”. Однако единственным неотъемлемым условием успеха является признание нами причины нашей неудачи и то, что мы сознаемся в этом со смиренным, униженным, раскаявшимся и послушным умом, и с неиссякаемым западным мужеством и верой движемся сегодня вперед и делаем все по-другому”.
Вот если бы эти настроения нашли отзыв в великом Парламенте! Но они не нашли. С другой стороны, он характеризовался большим хвастовством относительно “необыкновенного религиозного прогресса девятнадцатого столетия”, и первое впечатление графа Бернсторфа о том, что это была откровенная компрометация христианских принципов и учения, оказалось верным, что подтвердили следующие сессии Парламента.

РАЗЛИЧНОЕ ПОВЕДЕНИЕ КАТОЛИЦИЗМА, ЯЗЫЧЕСТВА И ПРОТЕСТАНТСКОГО ХРИСТИАНСТВА

Уверенное и настойчивое поведение католицизма и различных языческих религий оказалось в видимом контрасте со скептицизмом протестантского христианства. Никто из них не произнес малейшего упрека в адрес авторитета своих священных книг. Они восхваляли и предлагали свои религии, одновременно с удивлением вслушиваясь в скептические и атеистические проповеди протестантских христиан, направленные против христианской религии и против Библии, к которой даже язычники проявили большее уважение.
[205] В доказательство удивления чужестранцев услышанным о положении вещей среди христиан мы цитируем следующее из опубликованного обращения одного из делегатов Японии на огромном митинге, состоявшемся в Иокогаме по случаю их возвращения и желания услышать их рассказ. Оратор сказал:
“Когда мы получили приглашение посетить Парламент Религий, наша буддистская организация не хотела посылать нас как своих представителей. Большинство полагало, что это хитрый шаг со стороны христиан привлечь нас туда и затем осмеять или попытаться обратить. Соответственно, мы поехали по собственной инициативе. Однако нас ожидала приятная неожиданность. Все наши представления оказались ошибочными. Парламент был созван по той причине, что западные народы пришли к выводу о бессилии и неразумности христианства, и они в самом деле хотели услышать от нас о нашей религии и узнать, какая религия является наилучшей. Нет места в мире лучше Америки, чтобы проповедовать учение буддизма. Христианство – всего лишь декорация американского общества. По-настоящему в него верят немногие. Большая часть христиан пьянствует и совершает разные вопиющие грехи, живет распутной жизнью, хотя христианство является весьма распространенным верованием и служит общественным украшением. Недостаток силы свидетельствует о его слабости. Встречи показали огромное превосходство буддизма над христианством, а сам факт созыва таких встреч свидетельствовал о том, что американцы и другие народы Запада потеряли веру в христианство и были готовы принять учения нашей более передовой религии”.
Не удивительно, что один японский христианин сказал в завершение этого выступления: “Как могли американские христиане совершить такую большую ошибку, проводя такую встречу и нанося вред христианству – как это еще сделают подобные выступления в Японии?”
Те, кто разбирается в истории, знают кое-что о характере этой большой антихристианской власти, церкви Рима, с которой столь настойчиво ищут связей протестанты. Тем, кто следит за ее нынешними шагами, известно, что ее сердце и нрав по-прежнему [206] не изменились. Тот, кто проинформирован, хорошо знает, что греко-католическая церковь поддерживала и одобряла, а то и вообще была подстрекателем, преследований русскими иудеев, “штундистов” и других христиан, которые, пробудившись от ослепления и суеверия греческой церкви, ищут и находят Бога и истину посредством изучения Его Слова. Преследования, инспирированные греко-католическими священниками и осуществляемые полицией, носят самый жестокий и отвратительный характер. Тем не менее, наиболее настойчиво проходят поиски союза и сотрудничества этих обеих систем, римской и греческой католических церквей, между собой и со всевозможными формами языческого суеверия и невежества.

ГУСТАЯ ТЬМА ЯЗЫЧЕСТВА, С КОТОРЫМ ХРИСТИАНЕ ЖЕЛАЮТ И СТРЕМЯТСЯ ИМЕТЬ ОБЩНОСТЬ

О густой тьме язычества, с которой так страстно желают сотрудничать и которой симпатизируют сегодня христиане, мы можем получить некоторое представление из следующего гневного возражения д-ра Пентекоста против того критического тона, которым воспользовались некоторые чужеземцы в адрес христианства и христианских миссий. Он сказал:
“Думаю, будет жалко, если что-то превратит дискуссии этого Парламента в ряд прямых и ответных обвинений, и все же мы, христиане, сидели терпеливо и слушали поток критики по поводу результатов деятельности христианства от некоторых представителей восточных религий. Например, на наш счет зачислены трущобы Чикаго и Нью-Йорка, разврат, не поддающийся описанию и бросающийся в глаза даже чужестранцам, нашим гостям, а также аморальность, пьянство, драки, убийства и преступления криминальных групп. Христианство обвиняется в неудачах Конгресса и правительств обеих стран – Англии и Америки. Торговля опиумом, ромом, несоблюдение договоренностей, нечеловеческие и варварские законы против китайцев и прочее – все это выдвинуто в качестве обвинения христианской [207] церкви. [Но если христиане считают эти народы христианскими, могут ли они обоснованно упрекать этих языческих представителей в том, что те именно так думают и судят о них?]
Кажется, почти нет смысла говорить, что все это – безнравственность, пьянство, преступления, отсутствие близких отношений и самолюбивая жажда различных пагубных вещей, привезенных из наших стран на Восток, – находится вне лона христианства. [Нет, если это только христианские народы. Выдвигая подобное притязание, церковь возлагает на себя грехи этих народов, и они справедливо ее обвиняют.] Церковь Христа тяжело трудится день и ночь, чтобы исправить и устранить эти злодеяния. Сплоченный голос христианской Церкви осуждает торговлю опиумом, торговлю спиртным, акты притеснения китайцев и все формы пороков и алчности, которыми выражают недовольство наши друзья с Востока.
Мы хотим, чтобы нас критиковали, но когда я привожу на мысль факт, что такая критика исходит отчасти от джентльменов, которые представляют систему религии, храмы которой, руководимые священниками-браминами наивысших каст, являются санкционированными и условленными местами системы аморальности и разврата, аналогии которой не найти ни в одной стране Запада, я чувствую, что молчание означает согласие. Я мог бы отвести вас в каких-нибудь десять тысяч храмов – не меньше, а, пожалуй, даже больше – в каждой части Индии, при которых находится от двухсот до четырехсот жриц, чья жизнь вовсе не такая, какой должна быть.
Я это видел собственными глазами, и никто в Индии не отрицает сказанного. Если вы будете говорить об этом браминам, они скажут, что такова часть их системы для простых людей. Помните, что эта система является полномочной институцией религии Хинду. Достаточно взглянуть на отвратительные резные изображения на храмах, одинаково индуистских и буддистских, на уродливые символы древних фаллических культов, являющихся наиболее популярными объектами почитания в Индии, чтобы ужаснуться развращенности этих религий. Но знайте, что к ним не только проявляют терпимость, но священники религии учреждают их, руководят ими и осуществляют надсмотр. Только грязные рисунки и натурные изображения древней Помпеи могут сравниться с бесстыдством того, на что можно открыто смотреть возле входов и на самих входах в храмы Индии.
[208] Это, пожалуй, слишком, чтобы мы выслушивали критику, которую эти представители индуизма направляют в адрес неверующей части стран Запада, когда они сами живут в таких громадных домах из стекла, как эти, каждый из которых построен, огражден и защищается главами их собственных религий.
Мы услышали много хорошего об “отцовстве Бога и братстве людей”, как одном из основных учений религий Востока. Но дело в том, что мне никогда не удалось обнаружить – а я пересмотрел художественные произведения по всей Индии – ни одного текста ни в одной из священных книг индуизма, оправдывающего или предлагающего учение об “отцовстве Бога и братстве людей”. Это чистейший плагиат того, что имеется в христианстве. Мы рады, что они его приняли и внедрили. Но как может брамин, взирающий на людей всех низших каст, и особенно на несчастных парий с чувством отвращения, считая их другим видом существ, произошедших от обезьян или дьяволов, осмеливаться говорить нам, что он верит в отцовство Бога и братство людей? Если брамин верит в братство людей, почему он отрицает общественные улучшения и общепринятое гостеприимство для людей других каст, а также для своих западных братьев, которых он так умилительно берет в ласковые объятия своего новообнаруженного учения об отцовстве Бога и братстве людей?
Если в Индии и существует какое-то братство людей, то самый небрежный наблюдатель, не раздумывая, скажет, что он не видел там никакого сестринства людей. Пусть ответ на это утверждение дадут не поддающиеся описанию ужасы, которым подвергаются индуистские женщины.
До тех пор, пока английское правительство не наложило сильную руку на древний религиозный индуистский обычай сати, сотни индуистских вдов каждый год с готовностью ложились на погребальные костры для своих мертвых мужей, предпочитая пламя, сжигающее их тело, невыразимым ужасам и живому аду вдовства в индуизме. Пусть наши индуистские друзья скажут нам, что их религия сделала для индуистской вдовы, и прежде всего для малолетней вдовы, у которой обрили голову, как у преступника, сорвали [209] ее украшения, одели в лохмотья, унизили до положения раба, худшего, чем мы можем себе представить, вынудив ее выполнять в семье самую тяжелую и унизительную работу, и нередко используя ее еще худшим и более отвратительным образом. К этому положению и к этим условиям бедная вдова унижена с согласия индуизма. Только два года тому назад в британский парламент поступило обращение принять новый, строгий закон, “поднимающий возраст получения согласия на брак” до двенадцати лет, в котором индус имеет законное право установить супружеские отношения со своей малолетней женой. Христианские госпитали, переполненные поруганными маленькими девочками, едва вышедшими из детства, сделались столь возмутительным фактом, что правительство вынуждено было вмешаться и остановить эти преступления, совершаемые во имя религии. Недовольство в Индии по этому поводу оказалось столь большим, что возникли опасения неминуемой религиозной революции, почти всегда ведущей к новому бунту.
Наши восточные друзья критиковали нас за то, что мы судим по неведению и предубеждению, поскольку, согласно недавнему опросу в начале этого Парламента, только пять человек смогли сказать, что они прочитали Библию Будды. Поэтому было решено, что наши суждения безосновательны и несправедливы. Тот же опрос можно бы сделать в Бирме или на Цейлоне, и сказать почти наверняка, что, кроме священников, немногие готовы сказать, что они читали свои священные писания. Веды индусов являются предметом преклонения. Никто, кроме брахмана, не может их учить, и еще меньше людей может их читать. До того, как христианские миссионеры прибыли в Индию, санскрит был практически мертвым языком. И если Индийские Писания были, по крайней мере, переведены на местный диалект или преподнесены народам Запада, то это случилось благодаря тому, что христианские миссионеры и западные ученые заново открыли их, откопали, перевели и представили на дневной свет. Количество текстов Писаний на санскрите, известное простому индусу, получившему западное образование, ограничивается только теми отрывками, которые были переведены на английский язык или на местный диалект европейскими или западными учеными. Простым людям, девяносто девяти из ста, известна только традиция. А теперь сравним мертвую исключительность этих индийских религий с фактом, что [210] христиане перевели свою Библию на более чем триста языков и диалектов и разослали о ней весть посредством сотен миллионов экземпляров ко всем нациям, языкам и народам земли. Мы преклоняемся перед светом, но кажется, что Библии Востока больше любят тьму, нежели свет, потому что они не устояли бы перед светом широкой публикации.
Сегодня новый и лучший индуизм развивается под влиянием христианского окружения, но он еще не достиг того этического уровня, который даст ему право читать христианской церкви лекции морали. До тех пор, пока Индия не очистит свои храмы от скверны, хуже Авгиевой, а ее ученые брамины и жрецы не перестанут чуждаться ужасных дел и поступков, содеянных во имя религии, и признавать их, пусть она повременит с чтением морали другим людям и народам”.

ЯЗЫЧЕСКИЕ РЕФОРМАТОРЫ ИЩУТ БОГА

В то время, как христианство позирует перед представителями языческого мира, хвастаясь своим религиозным прогрессом и не ведая, что оно “несчастное и жалкое, и нищее, и слепое и нагое” (Отк. 3: 17), в некоторых языческих землях заметно обозначилось, как противоположность, откровенное стремление найти Бога; а острота, с которой они восприняли и косвенно критиковали непоследовательность христиан, достойна особого упоминания.
Из двух умелых обращений делегатов индусов мы создали для себя представление об особом движении в Индии, дающем некоторое понятие о тьме языческих земель, а также о влиянии нашей Библии, занесенной туда миссионерами. Библия уже какое-то время ведет работу, для которой те, кто сопутствует ей и берется интерпретировать ее противоречивые учения, создали препятствия, но не уничтожили ее. О похожих условиях мы также слышим из Японии. Ниже предлагаем выдержки из трех обращений, знаменательных своим доказательством откровенной искренности, вдумчивости и ясности высказываний, и свидетельствующих о весьма серьезном поведении языческих реформаторов, которые ищут Бога, не найдут ли они Его.

[211]
ГОЛОС ИЗ НОВОЙ ИНДИИ

М-р Мозумдар обратился к ассамблее:
“М-р Президент, представители народов и религий: Брахмо-Сомай Индии, которое я имею честь представлять, является новым обществом; наша религия – новая религия, но она приходит издалека, из древности, от самих корней нашего национального бытия, сотен столетий тому назад.
Шестьдесят три года тому назад всю землю Индии охватило огромное недовольство. Шумные споры пестрого политеизма разорвали тишину небес. Плач вдов и, что более прискорбно, вопль тех бедных женщин, которых следовало сжечь на погребальных кострах для их мертвых мужей, осквернил святость Божьей земли. У нас в стране была буддистская богиня, матерь народа, с десятью руками, держащая в каждой руке орудие для защиты своих детей. Мы имели белую богиню знания, играющую на своей Вене (струнном музыкальном инструменте) на струнах мудрости. Была богиня удачи, держащая в своих руках не рог, а корзину изобилия, благословляя народы Индии; был бог с головой слона; бог, восседающий на павлине, и еще тридцать три миллиона богов и богинь. У меня есть своя теория насчет мифологии индуизма, но сейчас не время говорить об этом.
Посреди шумихи и столкновений политеизма и общественного зла, посреди всей тьмы тех времен, восстал человек, брамин чистой крови и чистого рода, по имени Раджа Рам Доган Рой. До того как он стал известным, он написал книгу, доказывающую ложность всякого политеизма и истинность существования живого Бога. Это навлекло преследования на его голову. В 1830 году этот человек основал общество, известное как Брахмо-Сомай – общество поклонников живого Бога.
Брахмо-Сомай основывал монотеизм на вдохновенности древних индуистских Писаний – Вед и Упанишад.
Со временем, по мере роста движения, его члены начали сомневаться в том, действительно ли Писания хинду безошибочны. В душе им казалось, что они услышали голос, который тут и там (вначале маловыразительно) [212] противоречил Ведам и Упанишадам. Какими должны быть наши теологические принципы? На каких принципах будет основываться наша религия? Маленький акцент, с каким вначале был поставлен вопрос, становился сильнее и сильнее, все более вторя эхом в растущем религиозном обществе, пока не превратился в самую практическую из всех проблем: на какой книге должна основываться всякая истинная религия?
Вскоре обнаружилось, что индуистским Писаниям невозможно быть единственным упоминанием об истинной религии. Обнаружилось, что хотя в индуистских Писаниях находятся истины, их невозможно рассматривать как единственный безошибочный критерий духовной действительности. Вот так, спустя двадцать один год после основания Брахмо-Сомай, учение о безошибочности индуистских Писаний было признано несостоятельным.
Затем возник следующий вопрос. Нет ли других Писаний? Разве не говорил я вам однажды, что на императорском троне Индии сегодня сидит христианство с Евангелием Мира в одной руке и скипетром цивилизации – в другой? Библия проникла в Индию. Библия – книга, которую человечество не сможет игнорировать. Поэтому, признавая, с одной стороны, большое вдохновение индуистских Писаний, мы, с другой стороны, не могли поступить иначе, как только признать вдохновенность и авторитет Библии. В 1861 году мы опубликовали книгу, в которой были даны отрывки из всех Писаний, – книгу, которую следовало читать во время наших поклонений. Вовсе не христианские миссионеры обратили наше внимание на Библию, не мусульманские священники показали нам великолепные тексты в Коране, не зороастристы проповедовали нам величие их Зенд-Авесты, но в нашем сердце находился Бог подлинной сущности, источник вдохновения всех книг – Библии, Корана, Зенд-Авесты, – Который привлек наше внимание к превосходствам, открытым в описаниях священных деяний везде. Именно посредством Его руководства и Его света мы познали эти факты, и на скале вечной, нескончаемой реальности был поставлен наш теологический фундамент.
Была ли это теология без морали? Но чем является вдохновенность этой книги или авторитет пророка без личной святости – без чистоты этого храма, [213] соделанного Богом? Незадолго после того, как мы совладали с нашей теологией, пришлось столкнуться лицом к лицу с фактом, что мы вовсе не являемся добрыми людьми, святыми людьми, с чистым умом, и что вокруг нас, в наших домах, в наших национальных обычаях, в организации нашего общества существуют неисчислимые пороки. Следовательно, Брахмо-Сомай обратило свою руку на реформирование общества. В 1851 году был отпразднован первый смешанный брак. Смешанный брак в Индии означает брак тех, кто принадлежит к разным кастам. Каста – это своего рода Китайская Стена, окружающая каждый дом и каждую маленькую общину, за пределы которой не может выйти ни один отчаянный мужчина и ни одна женщина. Мы спросили в Брахмо-Сомай: “Будет ли навсегда эта Китайская Стена позорить свободу Божьих детей?” Нет! Разрушить ее! Долой ее окончательно.
Затем мой уважаемый наставник и друг Кешаб Чандер Сен устроил так, чтобы состоялся брак между членами различных каст. Брамины были обижены. Мудрецы потрясали своими головами, даже наставники Брахмо-Сомай пожимали плечами, запихивая руки в карманы. “Эти молодые смутьяны, – говорили они, – собираются поджечь все общество”. Однако смешанный брак состоялся, а затем и брак одной вдовы.
Знаете ли вы, кем являются вдовы в Индии? Случается, маленькая девочка десяти или двенадцати лет теряет своего мужа еще до того, чем смогла хорошо разглядеть черты его лица, и с этого юного возраста до дня смерти она пройдет сквозь унижения, ограничения, страдания, одиночество и немилость, услышав о которых, вы съежитесь. Я не одобряю и не понимаю поведения женщины, которая выходит замуж первый раз, затем второй раз, третий раз, четвертый – столько раз, сколько существует времен года. Я не понимаю поведения таких мужчин и женщин. Но я думаю, что когда маленькая девочка одиннадцати лет теряет того, кого люди называют ее мужем, чтобы затем быть обреченной на ужасы пожизненного вдовства и навлечь на себя страдания, которые опозорили бы даже преступника, то это большая бесчеловечность, от которой вряд ли скоро удастся избавиться. Вот откуда речь о смешанных браках и браках вдов. Тем самым мы взялись за проблему улучшения общественных и бытовых отношений, в результате чего очень скоро произошел раскол в [214] Брахмо-Сомай. Мы, молодые люди, вынуждены были уйти – вместе со всей нашей общественной реформой, – чтобы обходиться без сторонней помощи, как нам удастся. Когда эти общественные реформы были частично осуществлены, возник другой вопрос.
Мы выдали замуж вдову; мы предотвратили сожжение вдов; а как обстоит дело с нашей личной чистотой, с освящением нашей собственной совести, с возрождением наших собственных душ? Как с нашим явлением перед внушающим ужас трибуналом Бога безграничной справедливости? Общественная реформа и общественно полезный труд только тогда оправданны, когда они превращаются во всеохватывающий принцип личной чистоты и святости души.
Друзья, признаюсь, меня часто охватывает ужас, когда я размышляю о жизни европейского и американского общества, где ваша деятельность столь многообразна и труд столь обширен, что вы увязли в нем, и у вас мало времени размышлять над великими вопросами возрождения, личного освящения, испытания, суда и принятия Богом. А это вопрос всех вопросов.
После осуществления нашей общественной реформы мы оказались перед серьезным вопросом: “Как возродить эту невозрожденную природу; какая вода нужна для этого оскверненного храма, чтобы омыть его до нового и чистого состояния? Что может положить конец всем этим побуждениям, страстям и злым наклонностям, животным инстинктам, и сделать человека тем, чем он был – безукоризненным дитятей Бога, каким был Христос, какими были все возрожденные люди?” Во-первых, теологический принцип, затем – моральный принцип, и на третьем месте находится духовный принцип Брахмо-Сомай – благочестие, покаяние, молитва, хвала, вера. Также следует положиться полностью и совершенно на дух Бога и на Его спасительную любовь.
[Этот языческий философ только частично понимает, что такое грех – как это свидетельствует из его высказывания: “безукоризненное дитя Бога,. как были все возрожденные люди”. Он не понимает, что даже самые лучшие из падшего рода далеки от того, чтобы быть без пятен, безукоризненными, совершенными. Поэтому для своего оправдания все они нуждаются в заслуге совершенства Христа и жертве за грех. Он говорит о молитве, о вере и т. д., о милости Бога, но еще не познал, что справедливость является [215] основополагающим фундаментом всех Божьих деяний, что только посредством заслуги Христовой жертвы Бог может быть справедливым и одновременно оправдывающим грешников, верующих в Христа, а значит, покрытых Его великим примирением за грех, совершенным восемнадцать столетий назад – раз за всех, – чтобы засвидетельствовать это для всех в свое время].
Моральные стремления не означают святость; желание быть хорошим еще не означает быть хорошим. Вол, который тащит на своей спине несколько центнеров сахара, не может попробовать даже крупинки сласти, которая давит на него невыносимой тяжестью. И все наши стремления, все наши благие пожелания, все наши приятные сновидения, благие проповеди – то ли услышанные, то ли высказанные (наводящие сон или вынуждающие внимательно вслушиваться) – никогда не сделают жизнь совершенной. Только благочестие, молитва, непосредственное осязание Божьего духа, общность с Ним, полное самоунижение перед Его величием, благочестивая пылкость, религиозное возбуждение, духовная увлеченность, жизнь и движение в Боге – вот тайна личной святости. Поэтому на третьем этапе нашего пути духовное возбуждение, бесконечная преданность, большая настойчивость, вдумчивость, бесконечное самоуничижение (не только перед Богом, но и перед человеком) становятся правилом нашей жизни. Бог невидим, но это никому не причиняет вреда, и не делает человека менее уважаемым, если он говорит Богу: “Я – грешник, прости меня”. Но вот признаться перед человеком, умалить себя перед своими братьями и сестрами, отрясти прах с ног святых людей, почувствовать себя ничтожным, жалким существом в священном Божьем собрании – это требует некоторого унижения, некоторой моральной отваги.
Последний принцип, который я должен вспомнить, это прогрессивность Брахмо-Сомай.
Христианство провозглашает славу Бога; индуизм говорит о Его нескончаемом и вечном превосходстве; ислам доказывает огнем и мечом всемогущество Его воли; буддизм говорит, насколько Он полон покоя и радости. Он – Бог всех религий, всех вероисповеданий, всех земель, всех Писаний, и наш прогресс состоит в согласовании этих различных систем, этих различных пророчеств и развитие их в одну большую систему. Вот почему новая система религии в Брахмо-Сомай названа Новой [216] Эпохой. Христианин говорит восторженными словами о христианстве; так же говорит еврей об иудаизме; так же говорит мусульманин о Коране; так же говорит зороастрист о Зенд-Авесте. Христианин восхищается своим принципом духовной культуры; то же делает индуист; то же самое делает мусульманин.
Однако Брахмо-Сомай принимает и согласовывает все эти заповеди, системы, принципы, учения и наставления, и заключает их в одну систему; это и есть его религия. В течение всех десяти лет мой друг Кешаб Чандер Сен, я и другие апостолы Брахмо-Сомай путешествовали от деревни к деревне, от провинции к провинции, от континента к континенту, провозглашая новую эпоху и согласие всех религиозных пророчеств и систем во славу одного истинного, живого Бога. Но мы зависимы, мы необразованны, мы неумелы, у нас нет денежных средств, чтобы дать возможность людям выслушать наше послание. Но когда пришла полнота времени, вы созвали этот достопочтенный Парламент религий, и послание, которое мы не имели возможности распространять, вы взяли в свои руки для распространения.
Я не прибыл на заседания этого Парламента как простой студент или как тот, кто должен оправдывать свою собственную систему. Я прибыл как ученик, как последователь, как брат. Пусть ваш труд будет благословен изобилием, и пусть будут возвышены не только ваше христианство и ваша Америка, но пусть наиболее возвышенным почувствует себя и Брахмо-Сомай. А этот бедный человек, который прошел сюда столь долгий путь, чтобы просить вашей снисходительности и вашей доброты, пусть почувствует себя сполна вознагражденным.
Пусть распространение Новой Эпохи покоится на вас и сделает вас нашими братьями и сестрами. Представители всех религий, пусть все ваши религии сольются в отцовство Бога и братство людей, чтобы могло исполниться пророчество Христа, чтобы исполнилась надежда мира, и человечество могло стать одним царством с Богом, нашим Отцом”.
Перед нами четкое изложение цели и надежд этих заезжих философов; и кто скажет, что они не сумели воспользоваться своими возможностями? Если перед Парламентом мы слышали много об отцовстве Бога и [217] братстве невозрожденных людей – без какой-либо видимой потребности в Спасителе, Искупителе, чтобы сделать примирение за беззаконие и открыть “путь [возвращения в Божью семью] новый и живой.. чрез завесу, то есть плоть” Его, то с тех пор мы услышали об этом значительно больше. Если перед Парламентом мы слышали об искуплении общества посредством моральных реформ, как противоположности искупления драгоценной кровью, то с тех пор мы услышали еще больше о его без-Христовой религии. Это последний этап падения в эти последние дни Евангельского века. Это будет продолжаться и усиливаться: Священное Писание говорит, что “падут подле тебя тысяча”; апостол Павел увещевает: “Для сего примите всеоружие Божие, дабы вы могли противостоять в день злый”; а Иоанн Откровитель многозначительно спрашивает: “И кто может устоять?” Все содержание Священного Писания указывает, что Божья воля такова, что большое испытание должно теперь прийти на всех, кто называет себя именем Христа, и что вся огромная масса исповедующих-“плевел” должна отпасть от всякого исповедания веры в выкуп-жертву, данную однажды за всех нашим Господом Иисусом, потому что они никогда не принимали эту истину в ее любви (2 Фес. 2: 10-12).

ГОЛОС ИЗ ЯПОНИИ

Когда Киндзя Ринг М. Хараи, ученый японский буддист, читал свой доклад под названием “Истинное отношение Японии к христианству”, брови некоторых христианских миссионеров на сцене нахмурились, а головы покачались в знак неодобрения. Однако буддист направил свои язвительные укоры в адрес ложных христиан, которые сделали так много, чтобы воспрепятствовать делу распространения Евангелия в Японии. В докладе говорилось:
“В мире очень мало стран, так неверно истолкованных как Япония. Среди бесчисленных несправедливых суждений наиболее ложно преподносятся религиозные взгляды моих соотечественников, и весь народ осужден как [218] языческий. Кем бы они не были – язычниками, неверующими или кем-то еще, – факт остается фактом, что от начала нашей истории Япония открыто принимала все учения, а наставления, пришедшие извне, соединились с коренной религией как нельзя более согласованно – как видно на примере многих храмов, построенных во имя истины со смешанными названиями буддизма и синтоизма; как видно на примере духовного родства учителей конфуцианства, даосизма и других -измов, а также священников Будды и Синто; как это видно на примере отдельно взятого японца, который воздает свое уважение всем учениям, упомянутым выше; как видно на примере особой конструкции японских жилищ, имеющих, как правило, две комнаты – одну в виде миниатюрного буддистского храма и другую как маленький алтарь Синто, перед которым семья изучает уважаемые Писания двух религий. В действительности японской особенностью является синтетическая религия, и я не постесняюсь назвать ее японизмом.
Но вы возразите и скажете: “Почему, в таком случае, христианство не принимается вашим народом так тепло, как другие религии?” Вот это то, что я хочу особо представить вам. Существуют две причины того, почему христианство не принимают столь сердечно. Эта большая религия была широко распространена в нашей стране, однако в 1637 году христианские миссионеры вместе с обращенными вызвали трагический и кровавый бунт в стране, и стало ясно, что эти миссионеры намеревались поработить Японию для своей родины. Это возмутило Японию, и правительству Шо-гуна потребовался год для подавления страшного, захватнического волнения. Тем, кто обвиняет нас в том, что наше отечество запретило христианство (не сегодня, а в прошлом веке), я отвечу, что это не было из религиозной или расовой антипатии, а для того, чтобы предотвратить следующее восстание. Чтобы защитить нашу независимость, мы были вынуждены запретить проповедовать евангелия.
Если бы в нашей истории не было такого упоминания о чужеземном опустошении под внешностью религии, и если бы наш народ не имел никакого наследственного страха и предубеждения перед словом “христианство”, возможно оно и было бы с готовностью воспринято всем народом. Но этот инцидент миновал, и мы можем его позабыть. Однако нет ничего странного в том, что ужасное подозрение или, скажете вы, предубеждение, что христианство является [219] орудием ограбления, так или иначе обязано было появиться в уме жителей Востока, если всеми признан факт, что некоторые могущественные народы христианства постепенно вторгаются на Восток, если обстоятельство, о котором пойдет речь, ежедневно давит на наш ум, возрождая яркие воспоминания былых исторических событий. Обстоятельство, о котором я собираюсь рассказать, это то, что мы испытываем сегодня и на что я особо обращаю внимание этого Парламента, и не только Парламента, но и всего христианства.
После 1853 года, когда коммодор Перри прибыл в Японию как посол президента Соединенных Штатов Америки, наша страна сделалась более известной всем западным народам, широко открылись новые порты, и был упразднен запрет на евангелии – как это происходило до христианского восстания. На конвенции в Еддо, ныне Токио, в 1858 году, была достигнута договоренность между Америкой и Японией, а также Европейскими державами. В то время наша страна еще находилась под феодальным правлением, а поскольку мы более двух веков были изолированы (со времени христианского восстания в 1637 году), дипломатия оказалась чем-то совершенно новым для феодальных чиновников, которые целиком доверились западным народам и без всякой поправки приняли каждый пункт соглашения, предложенного иностранными правительствами. Согласно договоренности, мы находимся в очень невыгодном положении. Среди прочих имеются две примечательные статьи, которые лишают нас наших прав и привилегий. Одна из них – экстерриториальность западных народов в Японии, вследствие чего все вопросы прав собственности или личных прав, возникающие между подданными западных народов в моей стране, а также между ними и японцами, подлежат юрисдикции властей западных народов. Другая касается пошлины, которую, за исключением 5 процентов стоимости, мы не имеем права устанавливать там, где по праву могли бы это делать.
Было оговорено также, что любая из участвующих сторон этого соглашения может, предупредив за год до этого другую сторону, потребовать пересмотра на время или после даты 1 июля 1872 года. Поэтому в 1871 году наше правительство потребовало пересмотра, и с тех пор мы постоянно обращаемся [220] с этим, но иностранные правительства попросту проигнорировали наши требования, принося многочисленные извинения. Одна часть соглашения между Соединенными Штатами Америки и Японией относительно пошлины была аннулирована, за что мы искренне благодарны добросердечному американскому народу. Но я, к сожалению, должен признать, что ни одна европейская держава не пошла по стопам Америки, и наше право относительно пошлины остается в том же положении, что и прежде.
У нас нет никакой судебной силы над иностранцами в Японии, и мы, что совершенно естественно, несем ущерб, правовой и моральный, сообщения о котором постоянно встречаются в нашей местной прессе. Поскольку западные люди живут далеко от нас, им незнакомы конкретные обстоятельства. Возможно, до них доходят время от времени известия о миссионерах и их друзьях в Японии. Я не отрицаю, что эти сообщения правдивы, но если кто-то хочет получить любую достоверную информацию о своем друге, ему следует выслушать мнение о нем многих сторон. Если вы пристально изучите своим беспристрастным умом тот ущерб, который мы несем, вы будете поражены. Среди многочисленных зол существуют некоторые, неизвестные ранее и совершенно новые для нас, “язычников”, ни один из которых не осмелится говорить о них даже в частной беседе.
Одним из оправданий, выдвинутых чужеземными народами, является то, что наша страна еще не цивилизована. Разве принцип цивилизованного законодательства заключается в том, чтобы жертвовать правами и выгодами так называемых нецивилизованных или более слабых? Как я понимаю, дух и необходимость законодательства – защитить права и благополучие более слабых от ущемления более сильными. Но я никогда не находил даже в моем поверхностном изучении законодательства, что более слабый должен быть отдан в жертву более сильному. Другой вид оправдания исходит из религиозного источника. Считается, что японцы – идолопоклонники и язычники. Действительно ли наши люди идолопоклонники или нет, вы узнаете сразу, как только изучите наши религиозные взгляды беспристрастно, из японских первоисточников.
Однако, принимая для доказательства, что мы идолопоклонники и язычники, именно христианская мораль попирает права и преимущества нехристианских народов, затеняя их естественное благоденствие черным пятном [221] несправедливости. Я читаю в Библии: “Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую”, но не могу найти выражения, говорящего: “Кто потребует от тебя справедливости, ударь его в правую щеку, и когда он обратится, ударь его и в другую”. И еще я читаю в Библии: “И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду”, но я не нахожу там слов, которые говорят: “Если ты захочешь судиться с кем и возьмешь его рубашку, то пусть он отдаст тебе и верхнюю одежду”.
Вы посылаете своих миссионеров в Японию, и они советуют нам быть высоконравственными и верить христианству. Мы хотим быть высоконравственными, нам известно, что христианство хорошее, и мы весьма благодарны за эту благожелательность. Но одновременно наши люди, скорее, обеспокоены и даже очень сомневаются на счет этого совета, когда мы думаем, что соглашение, принятое во времена феодализма (когда мы были еще молоды) дальше навязывается могущественными народами христианства; когда мы обнаруживаем, что каждый год многие западные корабли, занятые промыслом тюленей, браконьерствуют в наших морях; когда правовые вопросы всегда решаются зарубежными полномочными представителями в Японии не в нашу пользу; когда несколько лет тому назад японцам было запрещено поступать в университеты тихоокеанского побережья Америки, поскольку они другой расы; когда несколько месяцев назад коллегия школ Сан-Франциско приняла постановление, что ни одному японцу не разрешается посещать здесь общественные школы; когда в прошлом году японцев массово выдворили с одной из территорий Соединенных Штатов Америки; когда наших бизнесменов в Сан-Франциско некоторые профсоюзы вынудили не нанимать японских рабочих и служащих, а лишь американских; когда в том же городе есть некоторые, выступающие с трибуны против тех из нас, которые уже находятся здесь; когда во время уличных шествий многие люди несут поднятыми фонари с надписью: “Джепы должны уйти”; когда японцев на Гавайских островах лишили права голоса; когда мы видим некоторых западных людей в Японии, устанавливающих перед входом в свой дом столб с надписью: “Японцам вход запрещен” – что-то наподобие табличек, на которых написано: “Прогуливать собак запрещено”. Так вот, оказавшись в такой ситуации, разве нерассудительно нам, интеллигентным язычникам, – несмотря на благожелательность западных народов (с определенной точки зрения), [222] которые посылают к нам своих миссионеров, – быть обескураженными и сомневаться в том, стоит ли принимать сладкий и мелодичный звук христианских небес? Если такова христианская мораль, что ж, мы совершенно довольны быть язычниками.
Если кто-то будет говорить, что в Японии много людей, говорящих и пишущих против христианства, я не буду лицемерить и скажу искренне, что я был первым в моей стране, кто вообще публично критиковал христианство – нет, не истинное христианство, а ложное христианство, и зло, совершаемое в наш адрес людьми христианства. Если кто-то упрекает японцев в том, что у них имелись сильные антихристианские общества, я искренне признаюсь, что я был первым в Японии, кто когда-либо организовал общество против христианства – не против истинного христианства, а для того чтобы защитить нас от ложного христианства и той несправедливости, которую мы переносим от людей христианства. Не подумайте, что я занимаю такую позицию только потому, что я буддист. Таковыми были мои взгляды еще много лет до того, как я ступил в буддистский храм. И в то же время я с гордостью заявлю, что если кто-то и обсуждал перед общественностью родство всех религий, под названием Синтетическая Религия, то это был я. Говорю вам это потому, что не хочу быть признанным фанатичным буддистским сектантом.
В действительности в моей стране нет никакого сектантства. Нашему народу хорошо известно, какая абстрактная истина находится в христианстве, и мы, или по крайней мере я, говоря с точки зрения учения, не заботимся о названии. Называют ли буддизм христианством или христианство буддизмом, называют ли нас конфуцианцами или синтоистами – не столь важно, но нам важна предлагаемая истина и ее последовательное применение. Дело не в том, спасает ли Христос нас или ведет в ад, был ли Гаутама Будда реальной личностью или такого человека никогда не было, последовательность учения и поведения – вот то, чему мы придаем значительно больше важности. Поэтому, если мы не отклоним замеченного нами несоответствия и, что самое главное, не исправим, на основе принципа равноправия, несправедливое соглашение, которым мы ограничены, наш народ никогда не оставит своих предубеждений по поводу христианства – при всей красноречивости оратора, провозглашающего его истину с трибуны. Нас очень [223] часто называют “варварами”, и я слышал и читал, что японцы упрямы и не могут понять истины Библии. Я замечу, что в некотором смысле это правда, ведь хотя они увлекаются красноречием оратора и восхищаются его отвагой, хотя они одобряют его логичные аргументы, однако они очень упрямы и не присоединятся к христианству так долго, пока будут понимать, что христианская мораль в том, чтобы проповедовать одно, а на практике делать другое...
Если какая-то религия учит несправедливости к человечеству, я буду ей противостоять, как всегда противостоял моей кровью и душой. Я буду или самым ярым диссентером христианства, или самым горячим поклонником его евангелия. Я заявляю организаторам Парламента, леди и джентльменам мира, собравшимся здесь, что вашей целью является претворение в жизнь Религиозного Союза не номинально, а на деле. Мы, сорок миллионов душ Японии, стоящих твердо и стойко на фундаменте интернациональной справедливости, ждем дальнейших проявлений моральности христианства”.
Какой комментарий причин неудачи христианства обратить мир к истине и праведности! И как он призывает к унижению и покаянию вместо хвастовства!
Голос молодых людей Востока прозвучал из уст Геранта М. Киречяна из Константинополя:
“Братья Восходящего Солнца всех земель, я стою здесь, чтобы представлять молодых людей Востока: от земли пирамид до ледовых полей Сибири – в частности, и от берегов Эгейского моря до акваторий Японии – вообще. Но здесь, на этой великолепной трибуне Парламента Религий, где я оказался рядом с сынами Востока перед лицом американской общественности, моя первая мысль – сказать вам, что вы поневоле созвали совет ваших кредиторов. Мы прибыли не для того, чтобы положить конец вашим усилиям, а чтобы окрылить ваши сердца. Обратитесь к вашим книгам и посмотрите, не верны ли наши слова. Мы дали вам науку, философию, теологию, музыку и поэзию, и громадной ценой создали для вас историю. Более того, из света, сияющего на наши земли с небес, вышли те, кто навеки будет вашим облаком свидетелей и вашим [224] вдохновением – святые, апостолы, пророки, мученики. С этим богатым капиталом вы накопили колоссальное состояние, так что ваши активы скрывают от ваших глаз вашу задолженность. Мы не хотим делить с вами ваше богатство, но мы справедливо требуем наши дивиденды, и, как обычно, именно молодой человек предоставляет чеки.
Вы не можете заплатить эти дивиденды деньгами. Ваше золото нужно вам самим. Ваше серебро потеряло привлекательность. Мы хотим от вас щедрых дивидендов в виде ваших, полных расположения, сердец. И словно ремесленник, который, сперва взвесив, бросает в свой тигель самородки различной формы и цвета, и затем, когда огонь и флюс сделают свое дело, выливает чистое золото, так и вы, созвав вместе сынов человеческих от концов земли и разместив их здесь перед вами в тигель сосредоточенного мышления и добросовестного поиска истины, обнаружите, когда закончится этот Парламент, что из предубеждений рас и догм, из разнообразия обычаев и поклонений потечет перед вашими глазами не что иное как чистое золото человечности. С тех пор вы будете думать о нас не как о чужестранцах, а как о ваших братьях в Китае, Японии и Индии, о ваших сестрах на островах Греции, на возвышенностях и долинах Армении, и вы оплатите нам такими дивидендами ваших сердец и сами получите такое благословение, что на будущее это превратится в пророческую землю Бейлах и пошлет эхо той благозвучной песни, которая однажды была слышна в нашей земле о “Мире на земле и в человеках благоволение”.
Здесь было столько произнесено для вас людьми мудрости и опыта религиозной жизни великого Востока, что вам не следует ждать от меня вдобавок чего-то еще. Да я и не находился здесь, чтобы рассчитывать дать вам какую-то дополнительную информацию о религиях мира. Тем не менее, существует новый род людей, восставший из всего великого прошлого, влияние которого несомненно будет самым важным фактором деятельности человечества в грядущем столетии. Они – результат всего прошлого, соприкоснувшегося с новой жизнью настоящего – я имею в виду молодых людей Востока, тех, которые готовятся войти в обладание землей вместе со своими братьями с великого Запада.
[225] Я приношу вам философию побережья Босфора и религию города Константина. Все мои твердые убеждения и выводы, созревшие во мне за прошлые годы, были потрясены до основания под влиянием этого Парламента. Но я обнаруживаю сегодня эти корни еще глубже в моем сердце, а ветви их простираются до небес. Я даже не думаю приносить вам что-то новое, но если все эти умозаключения кажутся вам логичными из тех предпосылок, которые человеческий разум способен принять, тогда я чувствую уверенность, что вы поверите нам ради благородной цели и дадите право, как интеллигентным созданиям, твердо следовать тому, что я вам предлагаю.
Когда нынешние молодые люди были детьми, они слышали и видели каждый день в своей жизни не что иное, как неприязнь и разобщение людей разных религий и национальностей. Мне нет необходимости останавливаться на этом и рассказывать вам о влиянии такого поведения на жизнь молодых людей, которые обнаружили себя изолированными, в лагерях, расположенных для сражения против своих собратьев, с которыми им приходилось общаться при исполнении ежедневных обязанностей. Как только свет образования и идеи свободы начали распространяться по всему Востоку во второй половине этого столетия, это бремя на шее молодых людей Востока сделалось еще более досаждающим, а ноша – слишком тяжелой.
Молодые люди всех упомянутых мною национальностей, которые за прошедшие тридцать лет получили образование в университетах Парижа, Хайдельберга, Берлина и других городов Европы, а также в Императорском Лицее Константинополя, сознательно или неумышленно, пассивно или упорно плетут паутину своей религии, да так, что для тысячи молодых людей, для которых их голос является непреложной истиной, это пришло как благодеяние, пленяя их сердце и ум.
Они обнаруживают большое число своих братьев во всех городах Востока, где европейская цивилизация нашла хоть небольшую лазейку, и трудно найти город, который бы не чувствовал их влияния перед завершением этого столетия. Их религия – самая новая из всех религий, и мне не следовало бы приносить ее на эту трибуну, если бы не факт, что это одно из самых мощных влияний, действующих на [226] Востоке, с которым мы, религиозные молодые люди востока, должны умело справиться, если хотим возыметь хоть небольшое влияние на народы наших земель.
Помните, что существуют люди большого ума, люди больших способностей, люди, которые вместе со всей молодежью Востока доказали, что во всех направлениях искусства и науки, на рынках цивилизованного мира, в армиях народов и по правую руку царей они равны всякой расе людей – от восхода солнца до его заката. Более того, эти люди имеют, по большей части, наилучшие намерения и самые искренние убеждения, и когда вы слышите их мнение о религии и думаете о занимаемой ими позиции, я уверен, вы не способны, как члены Религиозного Парламента, чувствовать что-то другое, кроме наибольшей озабоченности ими и землями, которые они населяют.
Лично я представляю молодых религиозных людей Востока. Но позвольте мне по поручению молодых людей самой новой религии обратиться публично к апостолам всех религий: “Вы прибыли к нам во имя религии, чтобы принести нам то, что мы уже имеем. Мы верим, что человек самодостаточен, если, как вы говорите, его создал совершенный Бог. Если вы оставите его в покое, он будет тем, чем должен быть. Дайте ему образование, обучите его, не связывайте его по рукам и ногам, и он будет совершенным человеком, достойным того, чтобы быть братом любого другого человека. Природа достаточно одарила человека, и вы должны использовать все, что предоставлено вам в вашем уме, прежде чем станете беспокоить Бога дать вам еще больше. К тому же еще никто не обнаружил Бога. Все нужное вдохновение мы имеем в сладострастной поэзии, очаровательной музыке и в обществе изысканных и культурных мужчин и женщин. Если нам предстоит что-то слушать, то пусть Гендель расскажет нам о Мессии, а если отзвук должны подать небеса, то достаточно интерпретации Бетховена.
Мы не имеем ничего против вас, христиан, но что касается всех религий, мы вынуждены сказать, что вы сделали для человечества наибольшее из возможных зол, подняв людей против людей и народ против народа. И теперь, чтобы сделать плохое еще худшим, вы, в эту пору удивительной практичности ума, пришли наполнить человеческие умы невозможными вещами и обременить их мозг бесконечными дискуссиями тысячи сект. О многих я слышал до вас, и знаю как много еще может быть впоследствии. Мы считаем, что из всех вы [227] те, кого следует избегать, потому что ваша философия и ваши учения порождают пессимизм на земле.
Затем, с религиозным инстинктом и внутренним уважением, присущим всем на Востоке, я вынужден неожиданно сказать следующее: “Взгляните сюда, ведь мы не атеисты, неверующие или скептики. У нас для этого просто нет времени. Мы полны вдохновения в стремлении к высшей жизни и желаем свободы всем молодых людям в мире. У нас есть религия, объединяющая всех людей всех стран и наполняющая землю радостью. Она удовлетворяет всякую человеческую потребность, поэтому мы знаем, что это истинная религия – особенно потому, что она создает мир и наибольшее согласие. Вот поэтому мы не хотим никаких ваших “измов” и никакой другой системы или доктрины. Мы не материалисты, не социалисты, не рационалисты или пессимисты, но мы и не идеалисты. Наша религия – самая первая, какая была, и также самая новая из новых: мы джентльмены. Вы можете во имя мира и человечности оставить нас в покое? Если вы снова пригласите нас во имя религии, то мы сперва условимся, но если снова придете нам проповедовать – нас не будет дома.
Таков молодой человек Востока, похожий на зеленое лавровое дерево. И когда один уходит, так что вы не можете его найти на месте, брешь заполняет двадцать следующих. Поверьте мне, я не преувеличиваю: я слышал слово в слово, и даже вдесятеро больше, от интеллигентных людей в армии и на флоте, в торговле и в судах, во время разговоров и в веских доводах, на улицах Константинополя, на кораблях Золотого Мыса и Босфора, в Румынии и Болгарии, а также в Париже, Нью-Йорке и в Аудиториум Чикаго, от турок и армян, от греков и евреев, а также от болгар и сербов, и могу сказать вам, что эта новейшая замена религии, держащая врата торговли и литературы, науки и законодательства (в Европе и на Востоке), является самой могущественной силой в формировании судьбы народов востока и должна разумно учитываться в воззрениях будущей религии, и также должна сопровождаться доводами, столь убедительными в глазах молодых людей Востока, как те, которые наука и литература дала в руки огромной армии класса новых джентльменов.
Есть еще другой класс молодых людей Востока, именующий себя религиозной молодежью и держащийся [228] древней веры своих отцов. Позвольте мне отнести на их счет честность намерений, интеллигентность ума, а также твердое убеждение. Я прибыл сюда говорить и от их имени, ведь говоря за них, я говорю также за себя. Вы, естественно, понимаете, что с самых ранних дней мы вынуждены находиться в контакте с Новой Религией (позвольте называть ее так для удобства). Мы вынуждены находиться в колледжах и университетах с теми же молодыми людьми. Мы вынуждены рука об руку проникать во всякую науку и историю, литературу, музыку и поэзию, и, естественно, мы разделяем с ними твердую веру во все научные выводы и крепко держимся каждого принципа человеческой свободы.
Во-первых, все молодые люди востока, имеющие глубокие религиозные убеждения, отстаивают человеческое достоинство. Я сожалею, что вынужден начинать с этого, но из смешанных голосов и аргументов философов и теологов перед нами предстал столь неизбежный вывод о несовершенстве человечества, что прежде, чем мы можем говорить о какой бы то ни было религии для себя, мы вынуждены выступить и сказать: “Мы верим, что мы люди”. Для нас является клеветой на человечество и недоверием к Богу, создавшему человека, говорить, что человек не является самодостаточным, и что он нуждается в религии, чтобы та пришла и сделала его совершенным.
[Заметьте, как этот простой человек обвиняет и извиняется на одном дыхании. Хотя невозможно отрицать несовершенство, утверждается способность сделать себя со временем совершенным. Тем самым язычники игнорируют, так же как сегодня светски настроенное христианство отрицает, необходимость “драгоценной крови” “жертвы за грех”, предоставленной Богом.]
Дискредитация человечества – смотреть на ту или иную человеческую семью и говорить, что люди показывают понимание доброты, истины, высоких идеалов и жизни, которые превосходят обычные животные влечения, лишь потому, что они получили религиозное учение посредством того или иного человека или откровения с неба. Мы верим, что если человек является человеком, то он имеет все это в себе, так же как ему принадлежат все свойства его тела. Можете ли вы сказать мне, почему цветная капуста, высаженная мною в поле, может расти в великолепии и совершенстве своих извилин, а мой мозг, который тот же Бог создал в сто тысяч раз более изящным и [229] совершенным, не может развить свои извилины и делать то, что, по мнению Бога, я должен делать, и иметь наивысшее понимание, которое, по Его замыслу, я должен иметь? Почему беспомощный головастик способен развиться и превратиться в лягушку с совершенными, упругими конечностями и выпирающей грудью, и эти лягушки с удовольствием будут держаться вместе и квакать сообща, а людям нужна религия и помощь извне, чтобы они могли развиться к человеческому совершенству в плоти и душе и могли осознать братство людей и жить в мире на Божьей земле? Считаю, что провозглашение и молчаливое принятие любого такого учения является выражением недоверия к Богу, создавшему человека.
Мы также не принимаем необоснованных выводов науки. Мы не имеем ничего общего с обезьянами. Если они хотят разговаривать с нами, им придется дорасти до нас. Существует западный дух создавать себе трудности, который мы не можем понять. Первое, что я пережил в Соединенных Штатах, было участие в вечеринке молодых леди и джентльменов в Филадельфия Сити. Тема вечера была: имеет ли животное душу, и в качестве примера был взят кот. Были процитированы весьма серьезные и эрудированные издания. Итог был таков, что, не зная, чем в сущности являются кот и душа, они не могут решить вопрос, и что проблема настолько серьезная, что ее надо поручить религии. А теперь предположим, что армянская девочка спрашивает свою маму, имеет ли кошка душу? Та, наверное, заключит ответ в скобки и скажет, к примеру: “Моя милая, иди вниз и посмотри, не кипит ли вода. (Что за вопрос пришел тебе в голову? Конечно, коты имеют душу. Коты имеют кошачью душу, а люди – человеческую.) Ну, иди же”. И дитя побежит вниз, радуясь своей человечности. И если моя американская леди однажды обязательно столкнется с недостающим звеном, о котором мы столько наслышаны, ее самообладание и здесь останется невозмутимым, и она дальше будет гордиться своей человеческой природой, рассказывая вам, что недостающее звено имеет душу недостающего звена, а человек имеет душу человека.
До сих пор мы шли с молодыми людьми класса джентльменов рука об руку на одном уровне человеческого бытия. Но вот угол, на котором мы расходимся и выбираем совершенно разные пути. Мы требуем: “Оставьте нас в покое, и мы сможем выпрямиться и подняться к высотам нашего предназначения”. И тут мы обнаруживаем [230] невидимую силу, которая не оставит нас в покое. Мы обнаруживаем, что мы способны совершать почти все в науке и искусстве. Но когда приходится воплощать наш замысел возвышенного и благородного, правильного и необходимого для нашего развития, нам не хватает крепости и силы преодолевать. Я представляю это в наиболее простой форме, так как не имею здесь возможности излагать более пространно. Однако факт остается для нас столь же реальным, как само достоинство человека, что существует сила, которая уводит мужчин и женщин с пути порядочности и благородства, по которому, как им известно, они должны идти. Вы не будете утверждать, что такова неотъемлемая часть человека, так как мы чувствуем, что это нам не принадлежит. А если это нам не принадлежало, и для человека было целиком оправданным катиться вниз к деградации, несчастью, жадности и стремлению раздавить своего ближнего, мы скажем: “Оставьте его в покое, и пусть он делает то, что, как Бог считает, он должен делать”.
Если коротко, я советую здесь каждому, кто готов умерить пыл своего вероучения, остановиться вот на чем (пока не была достигнута критическая точка): “И я верую в дьявола, заклятого врага Бога, обвинителя Бога перед человеком”. Один дьявол на всю вселенную? Ну и что. Легион ангелов, осаждающий каждую душу? Какая нам разница. Нам известно, что есть мощь вне человека, которая со всей силой оттягивает его в сторону. И ни одна сила на земле не может этому сопротивляться.
И вот здесь появляется наша религия. Если у вас есть религия для молодых людей Востока, она должна прийти с силой, которая уравновесит и даже перевесит силу зла в мире. Тогда человек будет иметь свободу расти и быть тем, чем, по намерению Бога, он должен быть. Мы хотим Бога. Мы хотим духа Бога. И религия, которая приходит к нам под любым названием и в любом виде, должна это приносить, иначе для нас это не религия. Мы верим в Бога, но не в Бога протоплазмы, Который прячется между молекулами материи, а в Бога, детьми Которого мы являемся.
Так вот, третьим пунктом нашей философии и протеста мы ставим достоинство Бога. Разве рыцарство умерло? Разве все понятия возвышенной и благородной жизни, безупречной чистоты исчезли из сердец людей, так что мы не способны требовать рыцарского и княжеского достоинства во дворах нашего Бога? Мы знаем, что мы Его дети, потому что делаем Его дела и думаем Его [231] мыслями. Все, что мы хотим делать, это быть похожими на Него. Верно ли, что я могу перейти землю и море, прильнуть к сердцу моей матери и почувствовать ее руки, обнимающие меня, но не могу, как Божье дитя, стоя беспомощным во вселенной, против силы, которую не способен победить, поднять мои руки к Нему и молить Его, чтобы я мог иметь Его дух в моей душе и чувствовать Его вечные объятия, поддерживающие меня в моей немощи?
И вот здесь появляется проповедник древности и современная церковь, говоря нам о Том, Кто действительно победил мир, и что Он снизошел свыше. Нам не надо говорить, что Он снизошел свыше, потому что ни один человек, родившийся от жены, не делал такого. Но мы убеждены, что посредством благодати и пути, который Он нам указал, дух Бога действительно входит в сердца людей, и я могу почувствовать его в моем сердце, как он сражается вместе со мной против греха и укрепляет мое сердце, чтобы держаться неуклонно того, что, знаю, является правильным благодаря божественности во мне.
Вот так с дрожащей рукой, но с твердым убеждением, с большой удрученностью при виде человечества, но с радостью вечного триумфа, я шагаю со всеми вами к златым вратам двадцатого столетия, где старейшины грядущего союза человечества сидят, чтобы дать суд религии, которая войдет этими вратами, чтобы поддерживать человеческое сердце. Я ставлю там – рядом с Восточным Конфуцианством и современной Теософией, древним Восточным Буддизмом и современным Спиритуализмом, а также всякой верой древности, современным материализмом, рационализмом и идеализмом – древнее восточное Христианство с его Христом, силой Бога и мудростью Бога, с его крестом, который все еще излучает любовь Бога,

“ВОЗВЫШАЯСЬ НАД РУИНАМИ ВРЕМЕНИ”.

Этот докладчик, хотя и не был делегированным представителем армянской католической церкви, очевидно, представляет вещи с точки зрения армянских христиан, которых турки недавно преследовали самым варварским образом. Его обращение содержит много знаменательных пунктов. Но не следует думать, будто он яркий пример молодых людей [232] Востока. Просто он намного опережает тех, к кому говорит. Его обращение также не дает истинного представления об армянском католицизме с его молитвами за умерших, его поклонением иконам, святым и Деве Марии, его исповедями, его богохульным учением о Литургии* – весьма близко напоминающим выдумки антихриста. Все те, кто жертвует “мерзость” Литургии, показывают тем самым, что они имеют ничтожное понятие и мало оценивают истинный крест и его единую жертву “единократно”. “Восточное христианство”, на которое указывает нам этот молодой человек, это не то христианство, которое мы уважаем и примеру которого хотим следовать: мы возвращаемся назад к христианству (возвещенному и проиллюстрированному Христом, нашим Господом и Искупителем, и Его апостолами, а также изложенному в Священных Писаниях) – не Восточному, не Западному, не Католическому (т. е. универсальному, или общему), а к силе Бога и мудрости Бога “всякому” ВЕРУЮЩЕМУ к праведности (Рим. 1: 16).
----------------
*Том III, стр. 98.
----------------
Даже внимательный наблюдатель не сможет разглядеть благородных чувств некоторых ищущих Бога и стремящихся к праведности, если не заметит различия между их серьезной искренностью, их благородным намерением, их усилием поднять перед своими ближними наивысший критерий праведности, который они способны увидеть, и компромиссным поведением столь многих христиан, более привилегированных знанием истины благодаря своему рождению и окружению, которые сегодня так стремятся продать ее ценой огромной жертвы ее благородными принципами, лишь бы получить нынешнее общее признание. Кому дано много, от того много потребуется Господом, Который сегодня взвешивает всех на весах.
И хотя некоторые зарубежные представители вызывают наше восхищение и уважение, большая часть из них [233] довольствовалась своей привилегией выступить и предложить собственные суеверия этой представительной ассамблее цивилизованных и просвещенных народов. Буддизм, синтоизм, брахманизм, конфуцианство и ислам снова и снова выступали с огромной смелостью, а один мусульманский апостол даже имел дерзость порекомендовать полигамию. Этого было уже слишком для аудитории, однако проявление ее неодобрения быстро унял председательствующий, д-р Берроуз, который напомнил о цели Парламента: позволить всем одинаково быть выслушанными без дискуссии. Так вот, у всех имелось предостаточно возможностей быть выслушанными и свободно приводить свои доводы перед довольно шаткими умами тысяч исповедующих христиан, и, как следствие, они имели достаточно основания надеяться найти обращенных в свою религию здесь в Америке. Та же привилегия была предоставлена многим антихристианским движениям, таким как христианская наука, теософия, сведенборгианизм и пр.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ НАСТРОЕНИЯ БОЛЬШОГО ПАРЛАМЕНТА

Заключительные настроения Большого Парламента показывают, сколь непреклонным является этот дух компромисса со стороны протестантского христианства. Затруднения, к которым привел их суд этого дня, столь безысходны, что они приветствуют с наибольшим энтузиазмом наименьшее проявление стремления к единству даже со стороны самых мрачных форм язычества. Предлагаем следующие краткие выдержки:
Суами Виве Кананда (жрец из Бомбея, Индия) сказал:
“Здесь много говорили об общем фундаменте религиозного единства. Я не собираюсь сейчас выступать с собственной теорией; но если кто-нибудь здесь надеется, что такое единство придет путем триумфа какой-нибудь одной религии и крушения другой, я скажу ему: “Брат, твоя надежда неосуществима”. Хочу ли я, чтобы христианин стал индусом? Боже упаси. Хочу ли я, чтобы индус или буддист [234] стал христианином? Боже упаси. Христианин не должен становится индусом или буддист – христианином. Учитесь думать без предубеждений.. Если теология и догма стоят на вашем пути в поисках истины, уберите их в сторону. Будьте ревностны и совершайте ваше собственное спасение с усердием, и плоды святости будут ваши”.
Вишанд Ганди (яинист из Индии) сказал:
“Если вы позволите “язычнику” произнести обращение мира и любви, я только попрошу вас взглянуть на многообразие предложенных вам идей в духе гуманности, а не с суеверием и фанатизмом.. Я умоляю вас изучить различные религиозные системы со всех точек зрения”.
Многоуважаемый Шабита, наивысший жрец религии синто, Япония, сказал:
“Все, что я хочу сделать, это помочь вам осуществить план создания всемирного братства под единой крышей истины. Вы знаете, что в единстве сила. Теперь я молюсь, чтобы восемь миллионов божеств, охраняющих Японию, страну цветущей вишни, могли защитить вас и ваше правительство навеки, и с этим я прощаюсь с вами”.
Г. Дхармапала из Цейлона сказал:
“Я передаю вам мои самые теплые приветствия от имени четырехсот семидесяти пяти миллионов моих собратьев-верующих, последователей доброго Повелителя Будды Гаутама.. Вы услышали от ваших братьев из дальнего Востока изложение тех религиозных систем, последователями которых они являются,. вы выслушали с достойным похвалы терпением учения всепрощающего Будды посредством его покорных последователей” и т. д. и т. п.
Епископ Кин (римо-католик) сказал:
“Когда приглашение на этот Парламент было послано старой католической церкви, люди говорили: “Придет ли она?” А старая католическая церковь сказала: “Кто еще имеет такое право прибыть в Парламент всех религий мира, как не старая католическая всемирная церковь?”.. Даже если бы ей пришлось стоять одной на этой трибуне, она стояла бы на ней. И старая церковь пришла, и рада встрече со своими сподвижниками, своими единоверцами, своими единомышленниками всякого оттенка [235] человеколюбия и вида вероучения.. Не будем ли мы молиться, чтобы здесь могло быть посеяно зерно, которое затем вырастет до всеобъемлющего и совершенного союза? Если бы для нас не было ничего лучшего, как только быть разделенными, наш Господь не молился бы, чтобы мы могли быть одно, как Он и Отец одно. [Но они не молятся о таком единстве, которое существует между Отцом и Сыном: предлагаемый союз весьма отличается от этого]”.
Высказанные таким образом настроения нашли самую полную поддержку в Парламенте у протестантских представителей. Так, например, уваж. д-р Кендлин, миссионер в Китае, сказал:
“Традиционным, преобладающим среди христиан всего мира взглядом на религию является то, что христианство правдиво, тогда как все другие религии – ошибочны; что христианство – от Бога, тогда как все другие религии – от дьявола, или, уже немного сдержаннее, что христианство является откровением с небес, тогда как другие религии придуманы людьми. Вы знаете лучше и можете, имея ясный свет и крепкое заверение, засвидетельствовать, что между религией и религией возможна дружба вместо антагонизма, а поскольку Бог – наш общий Отец, наши сердца одинаково томились по Нему, и наши души в самом преданном расположении подхватывали шепот благодати, исходящий от Его престола. Вот это и есть Пятидесятница; за ней идет обращение мира”.
Так ли? Каково сходство между этой попыткой поступиться истиной и праведностью ради общества антихриста и идолопоклонничества и тем верным, молящимся собранием в Иерусалиме, терпеливо ожидающим силы свыше? И в чем было проявление похожего излияния Святого Духа на это разношерстное общество? Если вслед за этим должно последовать обращение мира, то я попрошу позволения спросить: “К чему должен быть обращен мир?” Такое обещание, даже при всех громких фанфарах, не удовлетворяет испытательного характера этого судного часа.
Уваж. д-р Бристоль из методистской церкви сказал:
“Только добро, бесконечное добро принесет этот Парламент. Мы глубоко и бесконечно [236] признательны всем, кто прибыл издалека. Некоторые из них представляют цивилизацию, древнюю уже тогда, когда Ромулус основывал Рим, философии и песни которой были преисполнены мудрости и богатства рифмы еще до того, как Гомер пел свои Илиады грекам, и они расширили идеи нашего общего гуманизма. Они принесли нам душистые цветы восточных вероучений, богатые самоцветы древних кладезей великих философий, и сегодня вечером мы стали богаче от того, что они поделились с нами своими мыслями, и особенно от нашего общения с ними в духе. [Ну и признание!]
Еще никогда не было такого светлого и обнадеживающего дня для нашего общего гуманизма в отношении терпимости и всемирного братства. Мы еще увидим, что благодаря словам, принесенным нам этими гостями, и влиянию, которое они оказали, они будут щедро вознаграждены осознанием своей причастности к этому могущественному движению, содержащему в себе обещание одной веры, одного Господа, одного Отца, одного братства.
Благословение нашего Бога и нашего Отца да будет с вами, братья востока; благословение нашего Спасителя, нашего старшего брата, учителя братства людей, да будет с вами и вашими народами навеки”.
Уваж. Аугуст Чепин сказал:
“Мы, приветствовавшие, ныне желаем успеха уезжающим гостям. Мы рады, что вы приехали, о мудрецы Востока. С вашими словами мудрости, вашей большой снисходительностью и вашей добротой мы рады были сидеть у ваших ног и учиться этому. Мы рады были увидеть вас лицо в лицо и отныне будем считать вас больше, чем когда-либо, нашими друзьями и соратниками в великих делах религии.
Теперь мы рады, что вы уезжаете к вашим далеким домам, чтобы рассказать историю всего, что было сказано и сделано в этом великом Парламенте, и что вы, тем самым, приведете Восток к более близким отношениям с Западом и разъясните то понимание, которое существует между всеми религиями. Мы рады словам, сказанным исполненными мудрости мужчинами и женщинами Запада, которые прибыли и вручили нам предварительно омытые крупинки золота. То, что я сказал вначале, я повторю сейчас, при завершении этого Парламента: “Это было самое большое собрание во имя религии, когда-либо имевшее место на поверхности земли”.
[237] Уваж. Дженкин Ллойд Джонс сказал:
“Я желаю вам, гостям, с которыми мы расстаемся, удачи. Это исходит от души, которая рада осознавать свое родство со всеми землями и со всеми религиями. Уезжая, вы оставляете в наших сердцах не только более гостеприимные чувства к вероучениям, представляемым вами, но и сердечные, полные любви узы, связывающие вас в союз, который будет нашей радостью и нашей жизнью навеки”.
Д-р Берроуз (председательствующий) сказал:
“Наши надежды более чем осуществились. Чувство, вдохновившее этот Парламент, держало нас вместе. Принципы, в согласии с которыми проходила эта историческая конвенция, были преданы испытанию. И хотя иногда в них чувствовалась натянутость, они были адекватными. Терпимость, братская доброжелательность, вера в искренность друг друга, беспристрастные и настойчивые поиски сплоченности религии, честные намерения каждого изложить свое вероучение без компромисса и недружеской критики – вот принципы, в которых, благодаря вашей благонадежности и отваге, не было недостатка.
Мужи Азии и Европы, мы обрадовались вашему приезду и стали мудрее. Я счастлив, что вам понравилось наше гостеприимство” и т. п.”.
Замечания президента Боннея были очень похожи. И тогда, вместе с молитвой иудейского раввина и благословением римо-католического епископа, великий Парламент пришел к завершению, и пять тысяч голосов соединились, декламируя ангельское послание “Мира не земле и благоволения людям”.

ПЕРСПЕКТИВА

Но, взгляните, какой жертвой принципа, истины и преданности Богу были сделаны вышеизложенные заявления миру, да еще в самом преддверии божественно предсказанного времени скорби, какой никогда не бывало с тех пор, как существуют люди – скорби, которую все мыслящие люди начинают осознавать, и кульминации которой с ее последствиями в огромной мере опасаются. Этот страх подталкивает разрозненные массы [238] людей к взаимной защите и сотрудничеству. Но это только ход человеческой политики с целью попытаться успокоить опасения церкви восклицаниями: “«Мир! Мир!» А мира нет” (Иер. 6: 14). Этот вопль о мире, исходящий от церкви, показательным образом характеризуется тем же нелепым звоном неискренности, который исходил от представителей народов на огромном празднестве в Киль, упомянутом в предыдущей главе. В то самое время, как гражданские власти провозглашали мир ужасным грохотом орудий, церковные власти провозглашают его большим, дерзким, хвастливым компромиссом по отношению к истине и праведности. Близок час, когда сам Господь возвестит народам мир (Зах. 9: 10), но это не произойдет до тех пор, пока Он сперва не явит, не покажет Свое присутствие в вихре революции и в буре скорби (Наум. 1: 3).
Парламент, если смотреть с его точки зрения, был назван в огромной степени успешным, а бездумные люди, по обыкновению очарованные оживлением, блеском и внешностью, ответили: “Аминь!” Они безрассудно вообразили себе, что весь невозрожденный мир следует собрать во всеобщие узы религиозного единства и братства, при том, что все должны мыслить, действовать и идти ощупью во тьме неведения и суеверия и ходить вышеупомянутыми путями зла, как они это делали всегда, отвергая “свет, воссиявший от лица Иисуса Христа”, который является единственным истинным светом (2 Кор. 4: 6; Иоан. 1: 9; 3: 19). И христиане радуются этой перспективе, и приветствуют столь иллюзорное событие, как самое славное событие в истории.
Хотя по созданному великим Парламентом впечатлению это был первый шаг, к тому же большой, к осуществлению ангельского послания при рождении Христа о мире на земле и благоволении людям, однако, если правильно смотреть, это было еще одно проявление неверия христианства. Воистину, как говорит пророк: “Мудрость мудрецов его погибнет, и разума у разумных его [239] не станет” (Ис. 29: 14). И еще мы слышим, как он говорит: “Разбивайте, народы, но вы будете разбиты; и внимайте, все дальние края земли! Препояшьтесь [связывайтесь вместе], но будете разбиты! Препояшьтесь, но будете разбиты! Держите совет, но он расстроится; изрекайте решение [ради единства], но оно не состоится...” (Ис. 8: 9, 10, Иосиф.).
Вместе с псалмопевцем мы снова выносим на обсуждение вопрос: “Зачем.. племена замышляют тщетное? [Почему они вопят: “«Мир! Мир!», а мира нет”?]. Восстают цари земли [светские и церковные], и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника Его: «Расторгнем узы их, и свергнем с себя оковы их»”.
“Живущий на небесах посмеется, Господь поругается им. Тогда скажет им во гневе Своем, и яростию Своею приведет их в смятение” (Пс. 2: 1-5).
Когда избранный Божий народ – духовный Израиль сегодня, наподобие телесного Израиля древности, – оставляет Его Слово, Его руководство и стремится связать себя с народами, не знающими Бога, и смешать божественную истину со светскими философиями, он предпринимает на свой страх и риск шаги, которые не осознает сполна, и, безусловно, сделал бы хорошо, если бы обратил внимание на Божье возмездие Его древнему народу и внял предостережению.
Четко прослеживается несколько весьма неблагоприятных последствий Парламента:
(1) Он предложил и так шатким умам христиан различные языческие философии, да еще с самой положительной стороны. Впоследствии мы узнали, что один из делегатов Парламента от Индии – м-р Вирханди Р. Ганди из Бомбея, секретарь общества яинистов, – вернулся в Америку пропагандировать свои взгляды, создав в Чикаго свою штаб-квартиру. Цитируем следующее опубликованное объяснение его намерений:
[240] “М-р Ганди не прибыл делать прозелитов. Правило учения яинистов запрещает это; но он прибыл основать школу восточной философии, штаб-квартира которой будет находиться в Чикаго, а филиалы – в Кливленд, Вашингтоне, Нью-Йорке, Рочестере и других городах. Он не прибыл как миссионер обращать американцев в ту или иную форму индуизма. Согласно его идее, “истинный смысл индуистского поклонения не в пропагандизме, а в духе, универсальном духе любви и силы, чувствительном к осознанию братства – не только братства самих людей, но и всего живого, – которого действительно ищут своими устами все народы, но которое на деле еще пренебрегается миром”. Короче, таковы принципы его учения и платформа, на которой он стоит: не упрашивать американцев присоединиться к нему, а быть готовым к их сотрудничеству”.
Бесспорно, во многих умах создалось впечатление, что в религии нет ничего устоявшегося. О таких последствиях даже намекал один из делегатов из Сирии – Христофор Ибара, который сказал:
“Мои Братья и Сестры в почитании Бога! Сегодня в глазах всего мира все религии на этом общем религиозном конгрессе похожи друг на друга. Каждая из этих религий имеет своих сторонников, осознающих и предпочитающих свою собственную религию другим религиям, и они могут предложить некоторые аргументы или основания, чтобы убедить других в достоинстве и истинности их собственной формы религии. После таких дискуссий могут прийти перемены и даже сомнения относительно всех религий, или предположение, что все вероучения идентичны. Как следствие, может снизиться, то есть уменьшиться, уважение к каждой религии; может возникнуть сомнение относительно всех вдохновенных книг или наступить общее пренебрежение, отчего не останется никого, кто держался бы той или иной религии. Многие могут совершенно пренебречь религиозными обязанностями по причине беспокойства сердца, а также по причине взглядов, преобладающих в какой-то одной форме религии, как это по-прежнему происходит в среде миллионов в Европе и Америке. Поэтому я полагаю, что следует избрать комитет из больших религий, чтобы изучить догмы и сделать полное и целостное сравнение, одобрив истинную религию и предложив ее людям”.
[241] (2) Он создал особые дружеские отношения между “Вавилоном великим, матерью блудницам”, то есть церковью Рима, и ее многочисленными дочерьми, различными протестантскими сектами, которые гордятся своим стыдом и надменны по поводу своих постыдных связей.
(3) Он сделал большой шаг, за которым последуют другие, уже предлагаемые шаги к определенному единству всех религий – к еще более тесному союзу (номинальной) церкви и мира. На последнем заседании Парламента президент сделал публичное заявление, что “будет принято воззвание к братству с целью содействия во всех частях мира продолжению великого дела, в котором был задействован конгресс 1893 года”.
(4) Он фактически сказал язычникам, что на деле нет никакой необходимости в христианских миссиях; что христиане сами не уверены в своей религии; что их собственные религии достаточно хороши, если им искренне следовать; что христианство, говоря без преувеличений, можно принимать только с определенной долей скептицизма. С удивлением приходится заметить, как языческие представители охарактеризовали номинальное христианство, как отчетливо они сделали разницу между христианством “христианства” и христианством Библии и как остро они всякий раз бросали свои упреки.
(5) Он сказал растерянному христианству: “«Мир! Мир!» А мира нет”, – вместо того чтобы трубить тревогу, как говорит пророк (Иоил. 2: 1): “Трубите трубою на Сионе и бейте тревогу на святой горе Моей.. ибо наступает день Господень, ибо он близок”, и призывать всех смириться под крепкую руку Божию.
(6) Парламент, скорее всего, был своеобразным мероприятием, порожденным боязнью ведущих лиц христианства по мере распознания ими близкой скорби этого дня Господа. Оживление имело свое начало в растерянной и [242] обеспокоенной пресвитерианской церкви. Этот вопль: “Мир! Мир!” посреди поднимающейся бури напоминает пророчество: “Ибо когда будут говорить «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба” (1 Фес. 5: 3).
Пусть Божьи дети не обманываются ложными предсказаниями Вавилона. В одном лишь Боге мы можем найти надежное убежище (Пс. 90). Поэтому сплотимся теснее вокруг креста Христова, в котором наша единственная надежда. Пусть всемирное братство ложных религий и отступнического христианства само покажет цену таких взаимоотношений. Мы же будем признавать исключительно братство во Христе – братство всех, кто доверяет одному лишь Христу ради спасения через веру в Его драгоценную кровь. Другие люди не являются детьми Бога и не будут таковыми, пока не придут к Нему верою в Христа как своего Искупителя, своей замены. Они – “чада гнева”, как и мы были до того, как вошли в Христа (Еф. 2: 3), а некоторые являются “сынами лукавого”, чьи дела они совершают. Когда, по причине греха Бог осудил Адама и его потомство на смерть, Он больше не признавал и не рассматривал их как сынов. И только тогда, когда люди входят в Христа верою в Его драгоценную кровь, они восстановлены к этим блаженным взаимоотношениям с Богом. Следовательно, если мы больше не являемся чадами гнева, но приняты Богом, как Его сыны через Христа, то другие люди, не признаваемые так Богом, ни в каком смысле не являются нашими братьями. Пусть все сыны света бодрствуют и трезвятся (1 Фес. 5: 5, 6); пусть воины креста будут доблестными ради истины и не принимают никакого другого евангелия – даже если бы его благовествовал ангел с неба (Гал. 1: 8); и пусть они не договариваются ни о каком союзе ни с каким классом, за исключением посвященных верных последователей “Агнца Божьего, Который берет грех мира”.
В то время как номинальная церковь полна желания и стремления идти на компромисс и объединяться со всеми языческими религиями мира в большую “мировую религию”, которая увековечит все [243] их ложные учения и злые поступки, давайте послушаем некоторые признания и изложения фактов, сделанные теми, кто не столь увлечен идеей религиозного единства – фактов, показывающих печальное состояние мира, пагубные последствия ложных религий и полную несостоятельность надежд когда-либо обратить мир посредством церкви в ее нынешнем состоянии. До тех пор, пока церковь – не ложная церковь, но истинная, имена которой записаны на небесах, преданная и верно посвященная, зачатая от Духа Бога и веденная им – не будет наделена властью свыше, пока она не достигнет своего полного развития и не будет возвышена с Христом в Тысячелетнем Царстве, она не сможет осуществить обращения мира к Богу и Его праведности.
В одном выпуске “Missionary Review”, появившемся несколько лет тому назад, мы имеем следующее признание неудачи церкви в деле обращения мира:
“Один миллиард душ, две третьих человеческого рода – всякого рода язычники, мусульмане – в своем большинстве еще должны увидеть Библию или услышать евангельское послание. К этим миллиардам церкви христианства сегодня посылают почти 10 000 протестантских миссионеров, мужчин и женщин. Тибет, почти вся Центральная Азия, Афганистан, Белуджистан, почти вся Аравия, большая часть Судана, Абиссиния и Филиппинские острова не имеют миссионеров. Большие округа Западного Китая, Свободного Государства Восточного и Центрального Конго, большие части Южной Америки и многие морские острова почти или совершенно не задействованы”.
Небольшая брошюра под названием “Столетие протестантских миссий” уваж. Джеймса Джонсона предлагает следующие цифры, которые, как подмечено, “достаточно ужасающи, чтобы потрясти христианство”. На основании брошюры следует, что (1) на протяжении последней сотни лет протестантизм обрел 3 000 000 обращенных из числа язычников, [244] тогда как число язычников увеличилось за этот период по меньшей мере на 200 000 000 человек; (2) быстрое продвижение язычества зависит не только от естественного прироста языческого населения, но и от факта, что сторонники Брахмы, Будды и Магомета могут гордиться гораздо большим числом обращенных в свои вероучения, нежели протестантские христианские церкви. Так вот, на каждого обращенного в христианство, которого потерял индуизм, он обретает новую тысячу из туземных племен Индии, которую он постепенно поглощает. Буддизм делает ощутимый прогресс среди племен северных китайских колоний – и даже следует за китайскими эмигрантами и возводит необычные храмы на землях Австралии и Америки. Но наиболее удивительный прогресс из всех достигнут исламом. В некоторых частях Африки он распространяется с поразительной быстротой. То же происходит в меньшей степени (но быстро) в Индии и на архипелаге. Вот факты, которые упомянутый джентльмен счел обязательным упомянуть; однако он стремится подавить критику, утверждая, что церковь еще может совершить обращение мира. Он пытается убедить, что протестантские церкви имеют достаточно средств (денег и людей), чтобы изменить весь ход событий и евангелизировать мир. “Methodist Times”, цитируя вышесказанное, выражает ту же мысль, хвастливо дополняя:
“Никого не должны ошеломить ужасные факты, коротко нами названные.. Бог так хорошо устроил ход событий последней сотни лет, что мы вполне способны завоевать весь языческий мир в имени Господа. То, что нами уже сделано, свидетельствует о том, что мы могли бы сделать, если бы воспользовались двумя существенными для человека вещами – отважной политикой и обилием денег”.
Говорит еще один теоретик: “Если бы мы имели хоть одну десятую часть прибыли членов церкви, этого хватало бы для всей евангельской деятельности дома и за рубежом. А если бы мы имели для зарубежной деятельности десятую [245] часть их ежегодных сбережений – после уплаты всех домашних издержек, – мы могли бы тотчас задействовать 12 000 миссионеров”.
Да, деньги считаются вещью необходимой. И если бы номинальная церковь только сумела обзавестись в избытке духом самоотречения, чтобы заполучить десятую часть прибыли членов церкви, или даже десятую часть их ежегодных сбережений, спасение мира, пожалуй, начало бы выглядеть для них более обнадеживающим. Но это одна из самых безнадежных сторон иллюзорной надежды. Кажется, проще наполовину обратить язычника к исповеданию христианства, нежели превозмочь мирской дух в церквях.
Но если упомянутые двенадцать тысяч миссионеров одновременно разместить в чужих землях, будут ли они более успешными, чем их братья в этой благодатной земле? Послушайте исполненное раскаяния признание хорошо известного в последнее время протестантского духовного, уваж. Т. ДеВитта Талмажа. Он сказал, как сообщает “The Christian Standard”:
“О! Мы имеем в этой стране великолепный церковный механизм; у нас шестьдесят тысяч служителей; у нас роскошная музыка; у нас большие Воскресные Школы; однако я представлю вам потрясающую статистику того, что за последние двадцать пять лет каждой церкви в этой стране принадлежит менее двух обращений в год.
В тех же церквях отмечают от четырех до пяти смертельных случаев. Как быстро, при таком соотношении, мир будет приведен к Богу? Мы обретаем двоих, но теряем четырех. Вечный Боже! К чему все это ведет? Я скажу вам откровенно, хотя полк христианского воинства повсюду ведет наступление, церковь большей частью скатывается к тому ужасному поражению, которое потерпели федеральные войска возле Бул Ран”.
Некоторое время тому назад каноник Тейлор из англиканской церкви занимался обсуждением вопроса “Терпят ли христианские миссии неудачу?” и прочитал доклад по этому поводу на конгрессе англиканской церкви. В нем он обосновывал, что мусульманская религия не только равна в некоторых отношениях христианству, но и намного лучше [246] отвечает требованиям и умственным способностям многих народов Азии и Африки; что при нынешнем уровне прогресса христианство вообще не может надеяться обойти язычество. Подсчитывая превышение числа рождений над числом смертельных исходов в Азии и Африке в количестве 11 000 000 в год, а также годичный прирост христианства в количестве 60 000 человек, видно, что миссионерским обществам потребуется 183 года, чтобы превзойти годичный прирост языческого населения. Он сказал:
“Требовать от детей Воскресных школ отдать накопленные ими пенни ради мнимой цели обращения “бедных язычников” и расходовать почти 12 000 фунтов стерлингов в год на бесполезные миссии в землях, где вовсе нет язычников, кажется мне почти злодеянием – преступлением в виде получения денег под ложным предлогом”.
Излагая свое мнение о причине миссионерских неудач: что сектантство виновно вместе с отсутствием полного посвящения делу со стороны миссионеров, которые стремятся жить, как князья, окружая себя роскошью побольше европейской, м-р Тейлор сослался на д-ра Легге, миссионера с тридцатичетырехлетним стажем, говоря:
“Он считает, что мы будем терпеть неудачу в деле обращений до тех пор, пока христианство будет обнаруживать себя инфицированным ожесточенными внутренними распрями христианских сект и ассоциироваться в умах туземцев с пьянством, расточительностью и громадным общественным пороком, столь очевидным среди христианских народов. Епископ Стири сделал предположение, что двумя наибольшими препятствиями для успеха сделались склоки между миссионерами, а также соперничество общин”.
Хотя каноник Тейлор и многие другие, чьи настроения были выражены на большом Религиозном Парламенте, будут препятствовать критике, говоря нам, что языческие религии достаточно хороши и более отвечают требованиям соответствующих стран, чем христианство, мы имеем другое мнение в докладе бывшего епископа Фостера из методистской епископальной церкви, который, после длительного путешествия по миру несколько лет тому назад, представил следующую унылую картину состояния мира во тьме язычества. Он сказал:
[247] “Воспользуйтесь всеми образами бедности и деградации, когда-либо увиденными в заброшенных местах крайнего нищенства – печальными случаями, преследующими вас ужасом после того как вы покинули их, ужасными пристанищами грязи и мрачного запустения; попробуйте втиснуть их в одну картину, однообразную, без единой тени, смягчающей тьму, или блеклого света, и занавесить ею больше половины земного шара. Она по-прежнему не будет отвечать действительности. Обязательно поместите сюда монотонный вид продолжительной безысходности и уберите всякую надежду и даже всякое стремление. Отличительной приметой язычества является бедность. Вы еще никогда не видели бедности. Это слово, смысла которого вы не знаете. То, что вы именуете бедностью, является изобилием, роскошью. Представьте это не как что-то случайное, встречающееся где-то в трущобах, как что-то исключительное в местах крайнего убожества, а как всеобщее, шириной в континент. Поместите на нее голодную беззащитность, грубое обхождение, уберите надежду на лучшее завтра, наполните ею Африку, наполните ею Азию, покройте этот образ мужчинами, женщинами и детьми, которых в двадцать раз больше, чем населения всех ваших больших городов, городишек, селений и сельских мест – двадцать к одному во всех ваших штатах и территориях, – и при всем этом картина не будет отвечать действительности.
Вставьте в картину моральный оттенок отсутствия Бога, отсутствия надежды; подумайте об этих несчастных миллионах, живущих наподобие животных в этом мире и не ждущих ничего лучшего от мира грядущего. Вставьте в картину напоминание, что они являются существами, обладающими той же человечностью, что и мы, и вспомните, что среди всех этих миллионов нет сердца, которому чужды человеческие стремления и которое нельзя подвергнуть очищению и облагораживанию; что эти земли, обреченные на подобную унизительность, могут сравниться, а многие из них даже могут превзойти, земли, которые мы населяем, если бы они имели то, что мы можем дать им. Нарисуйте небо без звезд, занавесьте вашу картину ночью, отделайте ее горами с длинными, простирающимися вдаль мрачными пейзажами, опустите широкий занавес над каждым побережьем и ландшафтом, окутайте теменью все прошлое, пусть будущее погрузится еще больше в ночь, наполнит беспросветную тьму голодными мужчинами с изможденными лицами, ведомыми унынием женщинами и полными безысходности детьми: вот это и есть языческий мир – народ, который узрел в видении древний пророк, который “сидит во [248] тьме и тени смертной”, к которому еще не пришел свет, который сидит там по-прежнему – всю долгую, долгую ночь, ожидая утра и высматривая его.
Миллиард людей во тьме и тени смертной, в той темной стране, где их отцы жили двадцать пять столетий назад, ожидает в безмолвии, проходя жизненное поприще в столь огромной нищете, что не может удовлетворить своих самых примитивных потребностей. Миллионы из него довольствуются корнями, растениями и случайными подачками природы, которая, не будучи наделенной разумом, может им дать. Те из них, которые живут при разных формах правления и полуцивилизации, как-то регулирующих собственность и обязывающих трудиться, после того, как их тираны силой отнимут у них заработанные деньги, не могут насчитать для себя в среднем даже трех центов в день или их замены для содержания себя и своих детей (их недостаточно, чтобы содержать животное). Толпы их, полураздетые, полуголодные, обитают в загонах и хлевах, непригодных для свиней, и лишены мало-мальского восполнения их человеческих нужд. Раздавленные деспотизмом грубой силы – когда исчезают все характерные черты человеческой природы, кроме вертикального положения и неискоренимых бессловесных и слепых влечений, – они, эти язычники, мужчины и женщины, наши братья и сестры, не знают, как жить дальше.
Суровые и мрачные тени картины сковали бы нас холодом, если бы не были брошены издали, и воображение не нарисовало над ними сияния и позолоты. С нашей точки зрения уютного безразличия они полностью спрятаны. Они слишком далеки, и мы слишком заняты нашими наслаждениями, чтобы видеть их или хотя бы думать о них. Они не выделяются на картине; и если мы вообще думаем о них, то как бы в ореоле, в обманчивом воображении, а не в действительности. Мы видим большие города, пышность Микадо и Раджа, дворцовую роскошь и сладострастную прелесть пейзажей, переделанных воображением и обманчивым блеском, в который их облачают труды путешествия. Мы обворожены таким видением. Если взглянуть более пристально на дома людей, на их религиозное окружение, то нас пленят грандиозные храмы и полные фантазии мысленные образы колорита и привлекательного домашнего уюта. Мы [249] утешены. Оказывается, говорим мы, языческий мир не столь уж плох. У них своя религия, свои наслаждения. С этой утешительной мыслью мы разглядываем мир. О, роковая иллюзия! Истинная картина находится в тени. Жалкие, горемычные, грешные миллионы, без Бога и надежды, бездомные, уподобившиеся животным, одинокие, рожденные унаследовать беспросветную ночь и обреченные жить и умереть в безысходном мраке – они невидимы. Но они здесь, скользя среди этих смертельных теней, исхудалые и голодные, обнаженные и отчаявшиеся, почти животные; их не так уж мало, они бредут, сгорбившись, вдоль дорог, прячутся, словно неудачники, от своих собратьев; но их миллионы и миллионы, они заполняют все эти нарисованные воображением пейзажи, толпятся по улицам и проспектам их роскошных городов, приводя в ужас своими несметными толпами – если только мы способны их заметить. Здесь жили и умирали без надежды их отцы. Здесь они влачили свое жалкое существование. Здесь рождаются их дети, чтобы разделить их судьбу. Здесь, живя и умирая, никто не заботится о своей душе.
Таков нехристианский мир. Он имеет большие города, большие храмы, величественные мавзолеи и нескольких избалованных тиранов, завертывающихся в наряды из золота; однако блеск его святынь и престолов отодвигается на второй план перед черной ночью, в которой миллионы слоняются, гонимые страхом, голодом и нуждой. Я видел их, в их угрюмых жилищах и во время дьявольских оргий, от Босфора до Ганга, в их святынях и на их празднествах, ползающих и преклоняющихся перед отвратительными идолами, каменными изваяниями и обезьяноподобными богами; я видел их, блуждающих улицами и вдоль шоссе, видел их с непроницаемыми, безысходными, голодными лицами, и этот образ никогда не может быть изглажен из моей памяти.
Думаю, мы должны согласиться, что для человека в нехристианском мире не существует надежды. Ему нечего дать нам – ни луча света, ни крошки хлеба. Он висит, как огромная тяжесть, на шее человечества, погружая его все глубже и глубже в ночь, в смерть. Само его дыхание заразительно. Его прикосновение – смертельно. Его присутствие приводит нас в смятение, словно исполинский призрак из царства ночи, который возвышается и господствует на протяжении столетий, окутывая тьмой все века.
Я не поднимаю вопрос о том, могут ли эти бесчисленные [250] миллионы быть спасены в грядущем мире. Я не утверждаю, что если им дать Евангелие, это улучшит их надежды или вообще увеличит их шанс в этом направлении. Вполне возможно, что столько же из них будут спасены без Евангелия, как и с ним. Этот вопрос не входит в проблему, мною обсуждаемую – о будущем мира (я имею в виду временное будущее, а не вечное). Если моим умом сможет однажды завладеть ужасная мысль, что весь мир должен, по необходимости, быть навеки потерянным только потому, что его населяют язычники, то я не буду посылать им Евангелие, которое являет такого Бога. Сама эта безжалостная мысль способна закрыть всякую надежду для мира и сделать вечность настоящей темницей, без разницы, кто мог бы спастись. Разве можно тому или иному разумному созданию радоваться на небе с Богом, правление Которого может позволить запятнать себя срамом, бесчестьем, жестокостью и несправедливостью? Убедите людей, что существует Бог во главе вселенной, Который без вины и возможности спастись осудит мертвых, живых и миллионы еще не родившихся язычников, одновременно превратив землю в огромный кошмар, где страшные ужасы не подлежат облегчению, и вы сделаете так, что Ему не сможет навеки поклоняться никто, кроме демонов, да и то лишь потому, что Он станет их предводителем”.
Епископ также упомянул факт, что хотя население мира составляет 1 миллиард 450 миллионов человек, почти 1 миллиард 100 миллионов – это нехристиане, а многие (почти все) номинальные христиане являются или язычниками или антихристианами. Затем, учитывая неудачу церкви обратить мир на протяжении тысячи восьмисот лет и в виду безнадежности такого задания, он попытался освободить церковь от ответственности, которую она приняла на себя, утверждая, что эти языческие миллионы должны быть спасены без веры в Христа. Попутно, освобождая и Бога от ответственности за нынешние беды людей, он сказал: “Бог делает все от Него зависящее теми силами, Которые у Него есть”.
“The Church Times” опубликовала несколько лет тому назад статью маори, некоторые выдержки из которой весьма красноречиво излагают причины неудачи церкви хоть до некоторой степени просветить мир. [251] Письмо первоначально появилось в одной из газет в Новой Зеландии и гласит следующее:
“Несколько дней тому назад вы опубликовали отчет о том, что произошло на митинге маори, созванном епископом Христовой церкви. Я присутствовал на этом митинге и хотел бы просить вас дать мне возможность ответить на один из вопросов, поставленный нам епископом, а именно: “Почему огонь христианской веры столь слаб между людьми маори моего прихода?” Я скажу, какова, на мой взгляд, причина этого. Мы, маори, озадачены и обескуражены в наших умах тем, как странно вы, европейцы, трактуете свою религию. Кажется, что никто из вас не уверен, означает ли она что-нибудь или ничего не означает. По совету первых миссионеров мы заменили религию своих отцов, которую они называли ложной, на то, что они назвали истинной религией. Мы приняли Книгу, содержащую историю и наставления “Истинной Религии” как настоящее Божье Слово, которое обязывает нас, Его создания. Мы приносили ежедневно – утром и вечером – поклонение Творцу в каждом паге и селении всей Новой Зеландии. Мы хранили седьмой день святым, удерживались от всякой работы из уважения к божественному наставлению и, по той же причине, упразднили рабство и полигамию, хотя, тем самым, мы привели в полный беспорядок наш общественный быт, довели наших мелких собственников до нищеты и причинили много страданий тем, кто был вынужден разорвать некоторые наиболее чувствительные узы человеческого общения. И вот, когда мы только начинали воспитывать в наших детях знание и послушание Богу, как это проявилось в Иисусе Христе, в эту страну прибыли в большом числе европейцы. Они посетили наши деревни и показались весьма дружелюбными, тем не менее, мы заметили, что они не проявляют того уважения к Библии, что мы, новообращенные. Римо-католики сказали нам, что лишь они знают правильное толкование, и что если мы не присоединимся к ним, наши души будут потеряны. Затем были баптисты, которые осмеяли наше приношение детей Христу в крещении и сказали, что если мы не крестились в воде, мы вообще не крестились как христиане. Следующими прибыли пресвитериане, сказавшие, что должность епископа небиблейская, и что, получая одобрение со стороны епископа Сельвина, мы подверглись бессмысленному обряду. Наконец прибыли Братья из Плимут, которые поведали, [252] что Христос никогда не основывал видимой церкви и служения как такового, но каждый должен быть для себя служителем и создавать собственное вероучение.
Кроме путаницы в нашем уме, созданной безбожным примером большинства европейцев, и противоречивостью учения, изложенного служителями религии, мы были озадачены поведением правительства, которое, говоря о приверженности моральному закону, содержащемуся в Библии, не постеснялось, когда мы сделались беспомощными, нарушить торжественное обещание, данное нам в то время, когда мы были многочисленнее и сильнее европейцев. Каково было наше удивление, когда Парламент, состоящий не из невеж и простолюдинов, а из европейских джентльменов и тех, кто исповедует христианство, изъял Библию из школ и, обязав учителей прилежно учить детей Новой Зеландии всякому знанию, не сказал ничего на счет того, чтобы учить их чему-нибудь из христианской религии, чему-нибудь о Боге и Его законах. Мой языческий наставник учил меня бояться и уважать Невидимые Силы, и мои родители учили меня приводить в порядок каждый поступок в моей жизни в соответствие с велениями Атуа, который накажет меня, если я их нарушу. Однако в школах этой христианской страны моих детей сегодня не учат уважать ни одно существо, кроме полицейского, и не учат бояться ни одного судьи своих поступков, кроме местного магистрата.
Я думаю, что если бы однажды епископ Христовой церкви попросил нас ответить на упомянутый мною вопрос, мы бы справедливо попросили его сказать нам сперва, почему огонь веры так тускло горит среди его собственного народа. Мы могли бы процитировать подходящие слова их Книги, которую английский народ хочет, чтобы каждый, кроме него самого, принимал за правило жизни и уважал как Слово живого Бога: “Врач! Исцели самого себя”.
Можно ли винить несведущих маори в равнодушии в служении Богу, Чье существование, по словам одного из Его посвященных в духовный сан служителей, никто в христианстве не способен доказать? Иногда я думаю, сер, что мои дети имели бы лучшую возможность стать честными мужчинами и женщинами и лучшие надежды обрести счастье, когда для них придет время войти в невидимый мир и встретить своего Создателя, если бы, наподобие первого короля маори (Потату), я [253] отказался открыто признавать вашу религию до тех пор, пока, по его словам: “Вы не решите между собой, какова истинная религия”. Лучше всего, думаю я, по-настоящему верить в невидимый духовный мир, который поддерживал моих прародителей, нежели в выдуманный, который европейцы предложили нам взамен”.
Ваш и т. д.
“Тангата Маори”.
Следующая выдержка из статьи в “North American Review” Ванг Чин Фу, образованного китайца, выпускника одного их наших колледжей Новой Англии, похожим образом приводит предполагаемые причины того, чтобы предпочесть религию его отцов христианству. Ванг Чин Фу сказал:
“Рожденный и воспитанный язычником, я познал и практиковал его моральный и религиозный кодекс; основываясь на нем, я был полезен себе и многим другим. Моя совесть была чиста, мои надежды относительно будущей жизни были свободны от приводящих в смятение сомнений. Но когда мне было каких-то семнадцать лет, я попал в самую гущу вашей показной христианской цивилизации, и в этот восприимчивый период жизни христианство впервые предстало передо мной в своих наиболее привлекательных аспектах; любезные друзья-христиане весьма позаботились о моем материальном и религиозном благополучии, и я был просто преисполнен желания познать истину. Затем я решил для себя посвятить мою жизнь делу христианских миссий. Но прежде чем предпринять эту возвышенную миссию, мне предстояло изучить христианскую доктрину, которую я должен был преподавать, и вот здесь, в самом начале, я был обескуражен многочисленностью христианских сект, каждая из которых претендовала на монополию обладать единственным, узким путем в небо.
Я заглянул в пресвитерианство лишь для того, чтобы отступиться с содроганием от вероучения о безжалостном Боге, Который задолго до этого определил большинство беспомощного человеческого рода в вечный ад. Проповедовать такое учение интеллигентным язычникам означало бы возбудить в их уме сомнения в моем здравомыслии – если они вообще не подумают, что я лгу. Тогда я углубился в учения баптистов, но обнаружил там столько сект, каждая в своей “скорлупе”, споривших о достоинствах посвящения в холодной воде, о способах и времени его использования, что мне сделались противными такие мелочи, а вопрос тщательного или свободного приобщения только создал у меня впечатление, что кое-кто был весьма скуп и разборчив [254] относительно своей доли хлеба и вина, тогда как другие заботились об этом еще меньше. Методизм поверг меня как религия грома и молний – много слов и шума. Или вы одолеете его, или он увлечет вас как порыв, чтобы вы “почувствовали” религию. Конгрегационалисты оттолкнули меня своей чопорностью и сознательным великодушием, а также своим желанием иметь исключительно благородных членов. Унитаризм, кажется, во всем сомневается – даже в себе. Часть других протестантских сект, основывающихся на чем-то новом или оригинальном – наподобие квакеризма – я счел недостойной серьезного изучения нехристианином. Но в одном эта разноголосая масса протестантов от всей души ладит между собой – в единой ненависти к католицизму, более старой форме христианства. И католицизм с лихвой возмещает эту враждебность. Он высокомерно провозглашает себя единственной истинной церковью, за пределами которой нет спасения – прежде всего для протестантов; он видит своего прелата личным представителем Бога на земле, считая его непогрешимым. Здесь я увидел религиозное единство, власть и полномочия ради мести. Но мои заботливые протестантские друзья хором умоляли меня не трогать католицизм, утверждая, что он хуже язычества – с чем я согласился. Но тот же способ аргументирования также убедил меня, что протестантизм принадлежит к той же категории. Фактически, чем больше я изучал христианство в его различных аспектах и прислушивался к порицаниям одной секты другой, тем больше это напоминало мне “медь звенящую и кимвал звучащий”.
Именуйте нас язычниками, если вам так угодно, но все равно китайцы имеют превосходство в общественном администрировании и общественном порядке. Среди четырехсот миллионов китайцев случается в год меньше убийств и ограблений, чем в одном штате Нью-Йорк. Да, Китай поддерживает расточительного монарха, каждую прихоть которого следует удовлетворять, однако его народ облагается самыми низкими в мире налогами, не выплачивая ничего кроме налога от пахотной земли, риса и соли; при этом он не имеет ни одного доллара государственного долга...
Христиане постоянно суетятся вокруг своей религии; они строят большие церкви и совершают длинные молитвы, и все же в окрестностях одного церковного прихода из тысячи человек в Нью-Йорке имеется больше зла, чем среди одного миллиона язычников, не имеющих ни церкви, ни проповедей. [255] Христианин долго и громко говорит о том, как следует быть добрым и совершать милостыни. Вокруг одни милостыни и никакого братства: “Вот тебе, собака, твоя корка, и будь доволен!” Не потому ли нет ничего удивительного в том, что в одном штате Нью-Йорк за год больше убитых горем и покончивших с собой, чем во всем Китае?
Разница между язычником и христианином в том, что язычник делает добро ради добра. Что касается христианина, то чуточку совершаемого им добра он делает ради мгновенных почестей и будущей награды; он одалживает Господу и надеется на значительный процент. Фактически, христианин – достойный наследник своих религиозных предков. Язычник делает много и говорит об этом мало; христианин делает чуть-чуть добра, но когда делает его, то хочет, чтобы об этом писали в газете и на его надгробном камне. Практическая идея христианства в том, чтобы любить людей за то добро, которое они делают вам, а не за то добро, которое вы обязаны делать им из человеческого долга. Так что христиане любят язычников, то есть собственность язычников, и соразмерно этой собственности возрастает христианская любовь. Когда англичане решили завладеть китайским золотом и китайской торговлей, они сказали, что хотят “открыть Китай для своих миссионеров”. Главной же и, фактически, единственной миссией, занимавшей их после того как они заставили открыть порты, был опиум. Это бесславное христианское вторжение наделало в Китае больше вреда, общественного и морального, нежели его можно излечить всеми гуманитарными средствами христианства за две сотни лет. И на вас, христиан, и на вашу жажду золота мы возлагаем бремя преступных последствий – бремя десятков миллионов честных, полезных мужчин и женщин, посланных таким путем на безвременную смерть после короткой, несчастной жизни, не говоря уже о присутствии физического и морального изнеможения там, где оно не влечет преждевременной кончины! И это огромное национальное проклятие было принесено нам на остриях христианских штыков. Вы удивляетесь, почему мы являемся язычниками? Единственная положительная вещь, которой христиане произвели впечатление на язычников, это то, что они готовы пожертвовать религией, честью, принципом, а также жизнью, ради золота. Они лицемерно говорят бедным язычникам: “Вы должны спасать ваши души, веруя так, как делаем это мы!..”
“Делайте другим так, как вам хотелось бы, чтобы они делали вам” или “Возлюби ближнего, как самого себя” – вот величественный божественный закон, к которому христиане и язычники одинаково обращаются, но который [256] христиане игнорируют. Вот это и держит меня язычником! И я искренне приглашаю христиан Америки к Конфуцию”.
Следующим похожим примером, как сообщает пресса, была одна женщина из Индии, Пундита Рамабаи, посетившая Бостон несколько лет тому назад и собиравшаяся вернуться в Индию, чтобы заняться обучением в Индии женщин высших каст. Ей нелегко было рассказать, к какому вероисповеданию христиан она принадлежит. Корреспондент задал ей несколько вопросов, на которые она ответила:
“Я принадлежу к универсальной церкви Христа. Я встречаю хороших баптистов, методистов, сторонников епископальной и пресвитерианской церквей, и каждый из них рассказывает нечто о Библии. Так вот, мне кажется, что лучше пойти туда самой и по возможности найти то, что самое лучшее. [Мудрое решение]. Здесь я нахожу Христа, Спасителя мира, и Ему отдаю свое сердце. Я крестилась еще будучи в Англии, и общаюсь со всеми христианами, которые позволяют мне это делать. Я не говорю, что принадлежу к какому-то отдельному вероисповеданию, и вернусь в Индию просто как христианка. Моему уму кажется, что Новый Завет и, прежде всего, слова нашего Спасителя, – это достаточно продуманное вероучение. Я верую так, как говорил нам Спаситель и как Его послание пришло к нам через Иоанна – что Бог есть дух, свет и любовь, что Он создал, озаряет и наполняет вселенную; что Иисус, Его Сын и Слуга, апостол нашей веры, был послан Им, чтобы стать спасителем и вождем Его детей; что уверовавшие в Него имеют право быть сынами Божьими; и что Дух Святой – это наш путеводитель и утешитель, огромный дар Бога через Христа; что есть только одна Церковь, и что все, признающие Иисуса своим Спасителем, являются членами этой Церкви. Я верю, что в чем бы я не нуждалась для моего спасения, мне будет дано, и я горячо молюсь, чтобы Бог даровал мне милость быть искателем и последователем истины и исполнителем Его воли. В Бостоне мне сказали, что я унитарий, но я ответила, что это не так. Я также не тринитарий. Я вообще не понимаю этих современных изобретений. Я просто христианка, и Новый Завет учит меня моей религии”.
Японцы, обращенные в христианство, обнаружили [257] похожий дух, отчего их благородное поведение сделалось одинаково суровым порицанием номинальным церквям с их вероучениями и прекрасным подтверждением могущества Божьего Слова. Их оценку вероучений христианства и решительность отстаивать исключительно Библию мы приводим из следующей публикации:
“Когда японская империя была открыта для американской торговли, американские церкви жаждали обратить эту страну к своим нескольким исповеданиям веры. Однако посланные миссионеры обнаружили, что их разногласия станут существенной преградой успеху, и решили утаить собственные различия и трудиться вместе исключительно ради душ, просто представляя одного Бога и распятого ради грешников Христа, пока они не достигнут здесь прочного положения. Утаивание было настолько успешным, что в 1873 году, следуя требованиям руководящих органов на родине провести сектантскую жатву, было решено, что обращенных вполне достаточно, чтобы гарантировать разделение добычи.
Но когда обман был осторожно преподнесен обращенным из язычества, возникла неожиданная трудность. Японские христиане собрались вместе и составили петицию, в которой описали радость, мир и праведность, найденную ими во Христе Иисусе, воспротивились разделению, противоречащему Слову и духу Бога, и вменили миссионерам (поскольку те рассказали о печальном положении вещей в их собственной стране) вернуться в Америку и оставить дальнейшую евангелизацию Японии им самим.
Копии этой петиции были направлены различным руководящим органам, контролирующим и поддерживающим этих миссионеров. В ответ были посланы доверенные представители для изучения и составления доклада. Один из таких представителей, чье письмо было опубликовано в “The Independent” (Нью-Йорк), говорит, что для этих умов, только что приведенных из тьмы язычества, “искренняя радость спасения затмила все иные соображения”, и “пройдет много лет, прежде чем они смогут проникнуться тонкими различиями, разделяющими христианство”. Однако те, кому “другие соображения” затмили “радость спасения” и лишили любви Бога, упрямо следовали делу разделения. Дух Бога, как бывает всегда, побуждал эти искренние души собираться только в имени Иисуса. [258] Самая трудная вещь в деле сектантского миссионерства – заставить “обращенных проникнуться тонкими различиями, разделяющими христианство”. К слову, весьма немногие сторонники той или иной секты в Америке прониклись таким образом. Вместо истинных убеждений они предвзяты и побеждены совсем другими соображениями. Очень малый процент имеет что-то наподобие интеллигентного осознания исповеданий веры и различий, которыми они отделены от других сект”.
Таковы чувства интеллигентных язычников, озадаченных и обескураженных ложным представлением божественного характера и учений. Но мы радуемся, зная, что, несмотря на конфликт вероучений и антихристианское поведение масс мнимых христиан и так называемых христианских народов, все христианские миссионерские усилия между языческими народами не были напрасными, но повсюду семена божественной истины упали в добрые и честные сердца и принесли плоды праведности и настоящего христианского характера. Однако эти плоды нельзя отнести на счет упомянутых вероучений, а лишь на счет Слова и духа Бога – вопреки путанице человеческих вероучений. Господь говорит о Писаниях Ветхого и Нового Заветов как о “двух свидетелях Моих” (Отк. 11: 3), которые верно несли свое свидетельство каждому народу.
А по поводу того, пожелают ли языческие религиозные люди иметь что-то общее с номинальным христианством, у нас нет никаких утвердительных свидетельств. Наоборот, их представители во Всемирном Парламенте Религий оказались главным образом под впечатлением второстепенности христианской религии по сравнению с тем, как они оценивают свою собственную. Однако “вернейшее пророческое слово” очень ясно указывает на то, что различные протестантские секты сформируют кооперативный союз, или федерацию, и что католицизм и протестантизм будут объединяться, при этом не теряя своей тождественности. Существуют два конца церковнических небес, которые, по мере нарастания замешательства, будут сворачиваться друг к другу как свиток (Ис. 34: 4; Отк. 6: 14) ради самозащиты – как отдельные [259] и обособленные свитки, находящиеся, тем не менее, в тесной близости друг к другу.
Ради этой желанной цели протестанты показывают свою готовность идти почти на любой компромисс, тогда как папство приняло наиболее примиренческую позицию. Каждый сведущий наблюдатель знает об этих фактах, и каждому читателю истории знаком губительный характер этой большой антихристианской системы, которая сегодня видит в огромном замешательстве протестантизма свой шанс вернуться к власти. Хотя большая папская система осознает в себе мощь, превышающую силы разделенного протестантизма, она также боится грядущего кризиса и тем самым стремится самым энергичным образом к союзу христианства – папского и протестантского, светского и религиозного.
Следующая выдержка из доклада известного “Отца паулинов” Вальтера Эллиота, Нью-Йорк Сити, прочитанного на Колумбийском Католическом Конгрессе 1893 года, показывает цель церкви Рима воспользоваться нынешним замешательством в протестантизме. Он сказал:
“Крушение догматического протестантизма является нашим шансом. Деноминации, “вероучения”, “школы” и “конфессии” разваливаются на куски прямо на наших глазах. Великие люди построили их, а маленькие люди способны их разрушить. Этот новый народ может разве что отнестись с презрением к институциям [протестантским], которые едва удвоили свою короткую жизнь, а уже полностью обветшали; а также трепетать перед институцией [римо-католической церковью], при жизни которой великая республика могла бы достичь успеха два десятка раз. Я говорю вам, что цвет молодежи нации должен восторгаться свежестью неувядаемой [римо-католической] религии и вскоре должен поприветствовать ее как божественную. Догмы преклонного протестантизма исчезают из умов нашего народа или их просто оттуда вытесняют”.
Папа Леон XIII в энциклике пообещал римо-католикам вознаграждение, если они будут молиться об обращении протестантов к церкви Рима (вознаграждением является освобождение на время от мук чистилища). Из его обращения к протестантам, которое составляло часть энциклики, мы цитируем следующие слова:
[260] “С пылкой благожелательностью мы обращаемся сегодня к тем людям, которые в более поздние века, под влиянием исключительных потрясений, в мирских и плотских делах, оставили лоно римской церкви. Пусть, позабыв прошлые недоразумения, они возвысят свой дух над человеческими вещами и, жаждая исключительно истины и спасения, проявят уважение к церкви, основанной Иисусом Христом. Если после этого они сравнят свои церкви с этой церковью и увидят, в какую узкую улочку они завели с собой религию, то с готовностью признают, что, оставив древние традиции в некоторых важных пунктах, они позволили разным приливам и отливам столкнуть себя к чему-то новому. И они не будут отрицать, что от истин, которые авторы этого нового порядка вещей захватили с собой, когда они с таким трудом откололись, не осталось ни одного определенного и заслуживающего доверия догмата...
Мы отлично знаем, как много долгих и болезненных трудов необходимо, чтобы добиться порядка вещей, который нам хотелось бы возродить, и некоторые, возможно, подумают, что мы слишком оптимистичны, следуя за идеалом, к которому скорее следует стремиться, нежели на него уповать. Но мы возлагаем все наши надежды и доверие на Иисуса Христа, Спасителя рода человеческого, помня все то величественное, что однажды совершилось посредством так называемого юродства креста и его проповеди мудрому миру, смотревшему на него с изумлением и смущением. Прежде всего, мы умоляем князей и правителей, во имя их политической прозорливости и заботливости об интересах людей, взвесить беспристрастно наши намерения и поддержать их своей благосклонностью и полномочиями. Если бы созрела хоть часть ожидаемых плодов, то польза оказалась бы немалой среди нынешнего быстрого крушения всего, когда господствующее беспокойство дополняется опасением за будущее.
Последнее столетие оставило Европу истощенной бедствиями и по-прежнему дрожащей от выпавших на ее долю потрясений. Так почему бы этому столетию, которое сейчас близится к своему концу, не передать в наследство человеческому роду несколько обетов согласия и надежду больших благ от единства христианской веры?”
То, что протестантизм движется в сторону Рима, невозможно отрицать. Таковым было истинное значение ведущей роли, определенной римским католикам в большом Религиозном [261] Парламенте; таково откровенное стремление всех заинтересованных движением Протестантского Союза добиться альянса, а при случае и союза, с церковью Рима. Одним из пунктов пресвитерианского вероучения, который сегодня рассматривается как оскорбительный и который, как полагают, будет изменен, является пункт, упоминающий папство как антихриста.
Следующее письмо методистского духовного священника на тему Церковного Союза, адресованное кардиналу Гиббонсу, убедительно указывает на подобную тенденцию среди протестантов:
Таунтон, Массачусетс
“Дорогой кардинал: Вы, без сомнения, знаете и заинтересованы фактом, что среди протестантских церквей существует движение к воссоединению. Если такое воссоединение должно произойти, то почему бы ему не включать римо-католическую церковь? Разве римская церковь не может предложить определенный фундамент, на котором мы все можем основываться? Если мы, по ее мнению, ошибаемся, то не может ли она сделать нам временные уступки – пока мы не познаем более совершенно Христа и Его планы?
В одном я чувствую уверенность, что лично во мне возрастает желание смотреть в поисках добра все более внимательно на все ответвления христианской церкви, и я осознаю, что в этом я не одинок. Искренне ваш,
Дж. В. Кинг, Пастор Первой М. Е. Церкви”.
На это кардинал ответил следующее:
Резиденция кардинала, Балтимор.
“Уваж. Дж. В. Кинг, дорогой сэр. В ответ на ваше письмо я хотел бы сказать, что ваши стремления к воссоединению христианства достойны всякой похвалы.
Это воссоединение будет только частичным, если исключить католическую церковь. Да такое и невозможно, поскольку не может быть никакого союза без основательного фундамента Священного Писания, а таковое мы находим в признании Петра и его преемника видимым главою церкви.
Не может быть устойчивого правительства без главы – будь то в светской, армейской или церковной жизни. Каждый штат должен иметь своего губернатора, и каждый город должен иметь своего мэра и муниципального главу с определенным титулом. Если церкви мира [262] подыскивают главу, то в ком им найти его (с имеющимся критерием полномочий и рекомендаций), кроме епископа Рима? Ведь не в Кантенбери и не в Константинополе.
Что касается самих условий воссоединения, они более просты, чем это обычно себе представляют. Католическая церковь держится всех основных учений всех протестантских церквей, и признание судейского верховенства папы сделает возможным принятие других ее учений. Вы ближе к нам, чем себе представляете. Церкви приписывают многие учения, которые она не принимает.
Преданный вам во Христе, кард. Гиббонс”.
На это был послан следующий ответ, и по согласию обоих джентльменов письма были представлены общественности в интересах желанного союза”.
“Дорогой кардинал. Ваш ответ был прочитан с большим интересом. Теперь мне хотелось бы спросить: Разве не было бы разумной и стоящей вещью для католической церкви предложить протестантским церквям возможное основание для союза (описав дело достаточно подробно), напоминающее чем-то Чикагско-Ламбесские предложения епископальной церкви?» Я знаю, насколько методистская церковь, и даже вся христианская церковь ложно воспринимается многими, и я считаю более чем возможным, и даже неминуемым, то, что католическая церковь, должно быть, также ложно истолковывается и неверно оценивается во многих вещах. Разве не может католическая церковь, хотя бы в значительной мере, исправить это ложное представление со стороны протестантов, и не сможет ли это поторопить желанное воссоединение?
Я верю, что нынешнее раздробленное состояние христианства полно безрассудства, стыда и бесчестья, и не имею никаких возражений против централизации власти при определенных условиях ограниченности и сдержанности.
Искренне ваш, Дж. В. Кинг”.
Симпатии популярного молодежного “Общества христианских стремлений” к церкви Рима особенно отчетливо были показаны на ежегодной конвенции этого общества в Монреале в 1893 году. Среди делегатов конвенции был известный индуист из Бомбея, Индия, уваж. м-р Кармаркар, [263] обращенный в протестантское христианство. В своем выступлении перед Обществом он отметил, что католицизм явился препятствием миссионерскому делу в Индии. Это высказывание встретилось на конвенции с ярко выраженным неодобрением; и когда французская католическая пресса подняла этот вопрос и опубликовала сказанное индусом, комментируя его гневным образом, отчего следующая сессия конвенции была сорвана толпой римо-католиков, председательствующий конвенции, стремясь усмирить их гнев, поднялся с места во время ассамблеи и огласил, что ни он, ни делегаты не в ответе за м-ра Кармаркара, тем самым оставляя гостя наедине сдерживать приступ их ярости за то, что он столь отважно дал свидетельство истине. Очевидно, м-р Кармаркар был единственным протестантом на этой конвенции, который не побоялся зверя, не одобрил его и не поклонился ему (Отк. 20: 4). Вот его слова, переданные “The American Sentinel”, август 1893 года:
“Существует разительное сходство между католическим и индуистским культом. Католицизм – это только новый ярлык на старых бурдюках язычества, содержащих смертельный яд идолопоклонничества. Видя католические культы, индусы часто спрашивают нас: “Какова разница между христианством и индуизмом?” В Индии мы вынуждены бороться не только с монстром Идолопоклонничества с головой гидры, но и со спрутом католицизма”.
Среди немногих голосов, поднятых против подобной деятельности “Общества Христианских Стремлений”, были следующие резолюции, представленные на патриотическом митинге граждан Бостона и единодушно принятые двумя тысячами человек:
“Поскольку на нынешней конвенции “Общества Христианских стремлений” в Монреале уваж. С.В. Кармаркар недвусмысленно и достойным доверия образом показал препятствия прогрессу христианства в Индии, упоминая деморализующее влияние римо-католической церкви, чем возбудил [264] враждебность со стороны французских римо-католиков, стремившихся, посредством беспорядков, воспрепятствовать свободе слова на протестантской конвенции,
Нами решено, что мы, протестантские жители Бостона, полностью согласны с уваж. С. В. Кармаркаром и его смелым изложением фактов. Мы глубоко сожалеем, что общество христиан стремилось умиротворить католиков путем голосования (принятого громкими овациями), тем самым откровенно осуждая Божьего человека за то, что он говорит правду.
Нами решено послать копию этих резолюций в ежедневную и патриотическую прессу, а также передать уваж. С.В. Кармаркару”.
Другая популярная протестантская организация, “Литературный кружок Шетокве”, на одной из своих больших ежегодных конвенций передала следующее послание похожей ассамблее римских католиков, еще раньше созданной и находящейся в Лейк Чемплейн. Послание было принято единогласно с большим воодушевлением и гласило следующее:
“Шетокве посылает свои приветствия и наилучшие пожелания Католической Воскресной Школе”. В ответ президент Винсент получил от д-ра Томаса Дж. Конерти, директора Католической Воскресной Школы в Платсбурге, Лейк Чемплейн, следующее: «Учащиеся Католической Воскресной Школы Америки глубоко благодарны Шетокве за сердечные приветствия и в ответ посылают Шетокве наилучшие пожелания»”.
Еще одно общество протестантов, главным образом “кавенентеры”, весьма стремится облачить этот народ (который от начала своего существования отвергал учение о божественном праве королей и никогда не признавал права какого бы то ни было человека совершать правление как “король по милости Божьей”) в христианское одеяние – несмотря на то, сколь сильно это могло бы обесчестить само вероисповедание. Одной из главных целей этого так называемого Национального Реформаторского Движения является стремление принудить всех к строгому соблюдению воскресенья как дня богослужений. В надежде добиться желаемого посредством большинства народных голосов, они очень силятся упрочить свое влияние за счет голосов римо-католиков. Вот почему они выражают [265] свое желание пойти почти на любые уступки и даже продать свою религиозную свободу, купленную кровью мучеников, лишь бы заполучить сотрудничество церкви Рима. Послушаем их предложение, высказанное ведущим органом вероисповедания, “The Christian Statesman”. Итак:
“Когда бы они [римо-католическая церковь] не пожелали сотрудничать в противодействии росту политического атеизма, мы с радостью соединим с ними руки”. И еще: “В наших начальных предложениях мы можем несколько раз натолкнуться на несогласие, потому что еще не время, чтобы римская церковь согласилась пожать руку другим церквям как таковым; тем не менее, уже пришло время сделать повторные шаги и с радостью принять сотрудничество в любой форме, какую они могут быть готовы продемонстрировать. Это одна из потребностей ситуации»”. Уваж. С.Ф. Сковел (пресвитерианская церковь).
Тот же журнал определил обязанность правительства Соединенных Штатов следующими словами: “Наше средство против всех этих отвратительных влияний – предложить правительству установить моральное законодательство и признать за ним полномочия от Бога, а также наложить запрет на всякую религию, которая ему не соответствует”. Да, действительно, “потребности ситуации” вынуждают религиозные власти христианства занять особое положение, и не надо особой проницательности, чтобы заметить движение вспять колес религиозного прогресса, а также особую догадку о том, где именно религиозная свобода придет к неожиданному концу.
Вот что сказал епископальный священник, уваж. Ф.Г. Хопкинс, в статье, опубликованной в “The Century Magazine”:
“В одном я уверен: если бы во время хоть одного из больших расколов между христианами в прошлом условия церкви были такими, как сегодня, и если бы ум и самообладание тех, которые в то время сделались раскольниками, был таким же, как их представителей сегодня, никакого раскола не было бы вообще. [Совершенно верно!] Эта перемена с обеих сторон является для меня доказательством, что Бог единства и любви ведет нас всех вместе, в Свое время и Своим путем, снова к Себе. [Но для тех, кто не упился [266] духом, то есть вином, великого Вавилона (Отк. 17: 2), это – доказательство заката истинной набожности и любви истины; а также доказательство того, что дух благородного движения, Великой Реформации, мертв.]”.
Послушаем также более сдержанное свидетельство архидьякона Фаррара. Оставляя должность редактора “The Review of the Churches”, он сделал знаменательное признание:
“Все дело Реформации рассматривается в отсутствии ответчика, и если охладевшие миряне не пробудятся вовремя, чтобы отстаивать свои права участия в общем священстве всех христиан, то они могут очнуться слишком поздно и обнаружить себя членами церкви, ставшей папистской во всем, кроме названия”.
Хотя, как известно, в этой стране номинальная церковь, одинаково папская и протестантская, ищет покровительства и сотрудничества государства, хотя различные секты объединяются вместе для взаимного сотрудничества и защиты, игнорируя при этом свои доктринальные различия и настаивая на сходных взглядах, и хотя все вместе они стремятся любой ценой к скорейшему союзу, который не затронет их политики, в Европе происходит несколько по-другому. Там гражданские власти больше всего чувствуют угрозу для себя и свою незащищенность и, как следствие, смотрят в сторону церковных властей за той помощью, которую те способны предоставить. Здесь слабеющий взор церкви умоляюще обращен в сторону государства, тогда как там шаткие престолы ищут поддержки церкви.
Таково плачевное состояние этой большой системы, которая сегодня отдана правосудию перед лицом собравшегося мира – системы, которая горделиво величает себя христианством (Царством Христа), но которую Христос сразу и категорически отверг, дав ей наиболее подходящее название – “Вавилон”. Как очевидна нелепость применения названия “христианство” к царствам мира сего! Разве пророки описывают именно такое положение вещей в славном Царстве Бога? Разве будет великий Князь Мира [267] ходить повсюду, умоляя народы признать Его авторитет и даровать Ему Его права на земли, богатство или власть? Будет ли Он просить подаяния у самого бедного крестьянина или умолять благосклонности богатого? Или, может быть, Он станет упрашивать Своих подданных шевелиться и напрягать свои угасающие силы, чтобы поддержать Свой шаткий престол? Нет! Когда придет назначенное время, Он с достоинством и полномочиями возьмет для Себя Свою великую власть и начнет Свое славное царствование. Кто сможет тогда воспрепятствовать Ему или стать на Его пути?
Вот так происходит общее связывание вместе существующих властей, гражданских и церковных, а также вхождение в зависимость друг от друга; вместе с ними связываются интересы всех богатых, великих и могущественных – интересы королей, императоров, государственных деятелей, лордов, леди, титулованных лиц, священников, епископов, духовных лиц всякого ранга, больших капиталистов, банкиров, монополизированных корпораций и т. д. и т. п. Нынешний статус конфликта – это столкновение идей и общее приготовление к надвигающемуся кризису. Церковные власти, упоминаемые в Священном Писании как силы небесные (номинальные духовные власти), приближаются друг к другу, и, воистину, “небеса свернутся, как свиток книжный”. И даже “сплетшиеся между собою как терновник [ведь не может быть мирного и уютного сосуществования между любящими свободу протестантами и папским духом тирании] и упившиеся как пьяницы [опьяненные духом мира, вином Вавилона], они пожраны будут совершенно, как сухая солома” (Наум. 1: 10) в огромном катаклизме скорби и анархии, предсказанном в Слове Бога как учреждение Тысячелетнего Царства.

* * *

Пусть никто не подумает, что мы включаем всех христиан в число “вавилонян”. Как раз наоборот. Как Господь признает некоторых в Вавилоне верными Ему и обращается к ним [268] сегодня словами: “Выйди от нее, народ Мой” (Отк. 18: 4), так и мы. Мы рады верить, что сегодня еще есть тысячи не склонивших колени перед Ваалом наших дней – Мамоной, Спесью и Честолюбием. Некоторые из них уже послушно “вышли из нее”, тогда как остальные проходят на этот счет испытание, прежде чем язвы будут вылиты на Вавилон. Те, кто самолюбив, кто любит популярность, светскую роскошь, почести людей больше, чем Господа, и кто благоговеет перед человеческими теориями и системами больше, чем перед Словом Господа, не выйдут из Вавилона до его падения, и они пройдут через “великую скорбь” (Отк. 7: 9, 14). Но они не будут признаны достойными разделить участие в Царстве. (Сравните Отк. 2: 26; 3: 21; Матф. 10: 37; Марк. 8: 34, 35; Лук. 14: 26, 27).